Corona Borealis, Саген Александра

Corona Borealis

на обложку

Саген Александра

Шрифт:

– Не стоит оно того, - сказал я после паузы.
– Забудь.

– Как хочешь.

По сухой интонации

Алисы я безошибочно понял, что её настроение круто поменялось. Мы стояли у окна ещё пару минут в полнейшей тишине, и только кровь оглушительно пульсировала у меня в ушах.

Но вдруг Алиса резко захлопнула створку передо мной, будто разом разорвав поток неприятных мыслей, нахлынувших на неё. Перед моим лицом оказалось мутное заляпанное стекло, и за ним река потеряла почти половину своего блеска. Алиса же надела сланцы, повернулась ко мне спиной и пошла к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Хочу играть в бадминтон, - бросила она.

– Там же ветер, - слегка ошалел я.
– Пять метров в секунду.

– Когда нам мешал ветер?

Невольно улыбнувшись, я не ответил. Я хотел сохранить ту злобу, что Алиса во мне всколыхнула, но она утекала сквозь пальцы, как песок. Как результат, эта зыбкая злоба и нежность, спаянные невыраженной тоской, родили во мне горькое, светлое желание остановить этот святой август и зависнуть на краю пропасти, зависнуть навечно, всей душой балансируя на носке, на самых кончиках пальцев, бесплотным духом. Закрыть глаза, раскинуть крылья, подставить лицо холодному солнцу, облить разодранную грудь ядом света, выжечь там всё дотла. "Алиса, - напеть.
– Алиса. Алиса!"

Напев этот разлить над тайгой леденящим, разрушительным шёпотом осени.

Разлить и потерять в безмолвии.

За деревней, на восточной дороге, есть заброшенный дом.

Крыша у него местами просела, синие ставни перекосило, и полностью сгнило крыльцо. Иван-чай и крапива обняли его разомкнутым кольцом, обняла его и завеса омертвения - не подойти, но одна тропинка там всё же была. Тайная, проложенная мной, эта тропинка тонула в сырой высокой траве и вела в моё маленькое царство знаний.

Когда я забрался туда впервые, там всё было так, будто хозяин просто вышел погулять и почему-то не вернулся. На столе стояла кружка в паутине, за стол скособочено был задвинут стул, на печи лежали спички, а у печи - отсыревшие жёлтые газеты. Преодолев свою лёгкую арахнофобию, я присвоил этот дом себе. Я принёс в него свечи, карты и атласы звёздного неба, учебники, книги, ручки, тетради, сновидения, мечты.

Днями дом стоял никем не тронутый, никому не интересный. По ночам же я боролся здесь со своей запущенной гуманитарностью головного мозга. Я решал задачки по физике, читал о теориях относительности, струн и гиперпространства, выводил математические формулы, чертил квадраты и кубы и пытался осознать смысл нуля. Я балансировал на чистейшем ноже познания между пропастями отчаяния и блаженства, и это было сладкое, сладчайшее чувство. Каждую незначительную победу мне приходилось выгрызать у своего невежества зубами, но это стоило того, это стоило тех мучений.

Утро я встречал, засыпая на раскрытой карте звёздного неба, щекой на Орионе. Золотой луч, пробиваясь сквозь грязное стекло, падал ровно поперёк Млечного Пути...

Но во сне я каждый раз видел Алису.