Чужое сердце
Шрифт:
– На самом деле у меня была своя корысть, – призналась я.
– В самом деле? Какая же?
– Мне нужна информация.
– О Прасковье Федоровне?
– О ней и о Борисе Немове.
– Аа. Ну, тогда, пожалуй, нам потребуется кофе. Или чего покрепче?
– Нет, спасибо, кофе достаточно.
Декан снова позвонил секретарше.
– Что именно вас интересует? – спросил он, откидываясь на спинку стула. – Их роман или их исследования?
– И то и другое, если можно, – попросила я.
– Ну почему же нельзя? – развел руками Зиненко. – Теперь, когда оба действующих лица мертвы... Это, надо
– Да, мне намекнула на это Ольга Самуиловна.
– Ропшина? У нее самой, кстати, тоже имелась склонность к профессору Немову, – усмехнулся декан.
Вошла секретарша, неся на подносе две чашки кофе, сахарницу и сливочник. Пока она расставляла все это на столе, Зиненко продолжал:
– Прасковья Федоровна, скажем так, перебежала ей дорогу. Борис Геннадьевич был мужчиной представительным, даже, пожалуй, красивым. Кроме того, он обладал светлой головой, да и некий ореол таинственности делал его невероятно привлекательным для женщин.
– Ореол таинственности? – переспросила я. – Почему?
– То, чем он занимался, в то время находилось за пределами воображения среднестатистического обывателя.
– И что же это такое?
– Генетика, если помните, долгое время была в нашей стране в загоне. Тем не менее «наверху» тоже сидели люди неглупые, понимающие, что эта область науки, которой за границей уделяется более пристальное внимание, не должна остаться неизученной. Признаюсь, изза обстановки секретности мы сами частенько не знали, что именно делаем: каждый выполнял строго определенную часть задания, но для чего и какой будет результат, когда все сведения сведут воедино, мы порой даже не догадывались. Тогда, в ранней юности, нам казалось достаточным уже то, что мы работаем бок о бок с известным ученым, чье имя имеет большой вес в научном мире. Но именно поэтому его и травили все, кому не лень.
– Неужели? По партийной линии, что ли?
– Ну, облекалось все именно в эту форму, но на самом деле, думаю, делалось из элементарной зависти. Борис Геннадьевич получил собственную лабораторию в сорок лет – мальчиком, в сущности – по научным меркам, финансирование, и ему – о ужас! – разрешали ездить на научные конференции за границу. Правда, рядом всегда находился человек из известной организации, зорко следящий за тем, чтобы профессор не метнулся куда, в сторону капитализма. Однако, я полагаю, у Немова такого поначалу и в мыслях не было. Он относился к той категории ученых мужей, которым очень мало нужно для жизни – лишь бы позволяли спокойно работать. Сейчас таких людей все меньше, а уж среди молодежи они вообще не встречаются! Это уж потом, когда он стал получать заманчивые предложения... Но это вам, наверное, неинтересно.
– И все же, чем конкретно занимался Борис Немов в последнее время?
– Вы имеете в виду перед своей гибелью?
– Гибелью? – изумленно спросила
– Естественно, нет! Это темная история, знаете ли.
– Темная? Что вы имеете в виду – что он не погиб в автомобильной аварии и на него не свалился кирпич?
– Он угорел на даче, – ответил Зиненко. – Очень странная ситуация, шитая белыми нитками.
– Почему вы так считаете? Было заведено уголовное дело?
– Сами посудите: Немов среди недели оказался на даче – обычно он ездил туда только по выходным, чтобы поработать в тишине. Кроме того, стояла исключительно жаркая погода. Зачем ему понадобилось топить камин, когда за окном больше тридцати градусов, – загадка! Более того, его нашли не в постели, как можно было бы ожидать, а на ковре в собственном кабинете полностью одетым. Умереть от угара во сне – дело обычное, но чтобы в полном сознании?
– А вскрытие тела проводилось? – поинтересовалась я.
– Насколько мне известно – нет, – покачал головой Зиненко. – Смерть признали несчастным случаем, и дело быстренько замяли. Ходили слухи, что он собирался эмигрировать за границу, но это неточно. Может, поэтому и произошел этот «несчастный случай»? Сами знаете, как в советские времена «любили» выпускать из СССР видных деятелей.
Мы замолчали на некоторое время. Казалось, декан углубился в воспоминания о давно минувших днях, а я обдумывала только что полученную информацию.
– Но вы так и не сказали, почему профессора Немова травили и считали сумасшедшим в научных кругах, – сказала я. – Чем же таким он занимался?
– Понимаете, Агния Кирилловна, профессор Немов, как и многие ученые до него, был одержим созданием гомункула!
Я едва не подпрыгнула, услышав знакомое слово. С тех пор, как я наткнулась на это слово в дневнике Арамейченко и Шилов рассказал мне о «гомункуле Пенфилда», я перестала считать эту запись важной.
– Погодитека, – сказала я, – разве Немов имел отношение к нейрохирургии?
– К нейрохирургии? – переспросил Зиненко. – Почему вы так решили?
– Ну, «гомункул Пенфилда»...
Зиненко наморщил лоб.
– А, ну да, конечно, – произнес он наконец. – Нет, то, чем занимался Немов... Между прочим, «гомункул Пенфилда» потому и назван так. Вы в курсе, что такое гомункул?
Я покачала головой: кроме информации, полученной от Олега, другой у меня не было. Зиненко вздохнул.
– Короче, если в двух словах, то гомункул, или гомункулус, в представлении средневековых алхимиков – существо подобное человеку, которое можно получить искусственным путем. Долгое время создание первого гомункула приписывалось Арнальдусу де Вилланове, жившему в тринадцатом веке, а один из наиболее известных «рецептов» получения гомункула предложен в шестнадцатом веке Парацельсом. Он, понимаете, считал, что заключенная в особом сосуде человеческая сперма при нагревании и некоторых других манипуляциях (закапывании в конский навоз, «магнетизации», суть которой окончательно не ясна) становится гомункулом. «Вскармливался» гомункул путем добавления в колбу небольшого количества человеческой крови. Время вызревания гомункула, по Парацельсу, сорок дней.