Чтение онлайн

Вера в духов была уже поколеблена, но не изжита совсем. В моменты серьезной опасности она вдруг пробуждалась с прежней силой даже у наиболее передовых охотников.

Чукчи сидели на шкурах в классе и долго говорили о русской девушке, которая была другом чукотского народа. Только старик Тнаыргын ничего не говорил. Он слушал разговоры о Тане-кай и молча курил трубку. Не выпуская ее изо рта, согнувшись, он сидел, поджав под себя ноги, и посматривал на тлевший в трубке огонек.

"Вот эту самую трубку привезла она

с Большой Земли, эта девушка с добрым и мягким, как у оленя, сердцем. Ее жалко, как свою любимую дочь... Что-то долго не присылают за мной", - думал Тнаыргын.

Он встал, молча вышел из класса и тихим, осторожным, стариковским шагом направился к больнице.

Еще издали Тнаыргын увидел толпившихся около больничного крыльца людей. На всех домах - красные флаги. Все украшено красной материей, на которой нашиты чукотские и русские слова радости. Тнаыргын не умел читать лозунгов, но он знал, какие слова на этой красной материи.

И в душе старика было одновременно и радостно и горестно.

– Ульвургын, - сказал старик, - зачем русский доктор не хочет пустить к ней наш народ? Или он считает, что только он один любит ее?

– Обещал пустить. Нужно подождать. Наверно, в это время он лечит ее, ответил Ульвургын.

– Если лечит - хорошо, пусть. Здоровый человек подождать может, согласился Тнаыргын.

А в это время доктор Модест Леонидович сидел около койки учительницы.

– Итак, Татьяна Николаевна, должен вам сказать, что вы обладаете железным здоровьем.

– Разве?
– улыбаясь, спросила учительница.

– Да, да! С вывихом руки все покончено. Она в полной исправности будет. Немного покоя - и все в порядке. Ведь минут сорок, говорят, вы провисели на ней?

– Модест Леонидович, когда я вскинула руку на бревно, я почувствовала невыносимую боль. У меня сохранилось отчетливое представление о моем решении: не выпущу бревна до тех пор, пока рука не отвалится.

– Одним словом, молодец! Я ждал воспаления легких, но теперь вижу, что это исключено совершенно.

– Благодарю вас, Модест Леонидович. На праздник меня выпустите?

– Нет, нет! Ваше присутствие там необязательно. Вы еще пожелаете демонстрировать по снежным сугробам? Покой, покой еще нужен! Людей к вам могу пустить. Они ведь часа два уже как толпятся у дверей больницы. Меня же еще и ругают за то, что, когда им вздумалось, не пустил их к вам.

– Пустите, пустите, доктор!
– попросила Татьяна Николаевна.

– Хорошо. Только не всех. Там их слишком много. Я к вам пущу делегацию, человека два.

– Ну хорошо. Подчиняюсь.

– Ого! Попробовали бы вы не подчиниться мне!
– шутливо заметил доктор. И, помолчав немного, он многозначительно сказал: - Да... Должен вам сообщить маленькую неприятность.

– Какую?

– Но уверяю вас, что это только маленькая неприятность. Ибо заплатить за жизнь так дешево, ей-ей,

всякий согласится.

– А что такое?
– насторожилась Татьяна Николаевна.

– Волосы у вас немного изменили цвет, - тихо сказал доктор.

– Что вы говорите! Поседела?
– болезненно улыбнувшись, спросила она.

– Да, - тряхнув головой, сказал доктор.

– Ну, это чепуха!

– Я тоже думаю, что чепуха. Эту болезнь вылечит любой парикмахер.

– Интересно... Дайте, доктор, мне зеркало.

И Татьяна Николаевна увидела свою и не свою, совершенно белую, как снег, голову.

Доктор в халате вышел на крыльцо. Его окружили люди, а он медленно стал снимать очки, оглядывая толпу. Все молчали.

– Ну, вот что, друзья мои, - начал он, - разве я могу пустить к больной вас всех? Вас вон сколько, а комната, где лежит она, мала. Двух человек только можно. А они потом расскажут вам.

– Я пойду, - сказал Ульвургын и, ни слова не говоря, пролез мимо доктора к больничной двери.

Вслед за ним юркнул Таграй.

– Вот и хорошо. Пусть эти два человека и пойдут, - сказал доктор.

Ульвургын и Таграй направились было уже к дверям больницы, как вдруг послышался голос старика Тнаыргына.

– Таграй, подожди!
– крикнул он.
– Или ты глаза себе испортил - не видишь, что я здесь стою? Или я не заслужил почтения к своим годам? Доктор, - обратился он к нему, - пожалуй, из всех людей, кто здесь стоит, никто не увидел солнце раньше меня. Может, завтра глаза мои закроются совсем!

Таграй смутился и виновато сошел с крыльца в толпу. А старик, не спеша и не оглядываясь, взобрался на крыльцо и вскоре скрылся в больничном здании.

В коридоре Ульвургын спросил доктора:

– Халат надо, доктор?

– Да, да, обязательно.

Сестра-чукчанка принесла два халата.

– Тнаыргын, вот эту одежду надо надевать. Обычай такой у русского доктора.

– Хорошо. Если надо, я надену, - ответил Тнаыргын и тут же стал снимать через голову меховую кухлянку. Олений волос сыпался на крашеный пол.

Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.

Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.

– Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости!
– удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.

– Здравствуй, Таня-кай!
– протягивая руку, проговорил Ульвургын.

Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:

– Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!

– Садитесь, садитесь на табуретки, - предложил им доктор.

Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.

– Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?

– Это ты, Таня-кай?
– тихо спросил он.

– Ну конечно, я. А кто же ты думал?