Что это за мать...
Шрифт:
Пустая раковина.
Пожалуйста—
Что-то во мне разорвалось. Знаешь, когда рассказываешь историю, и вдруг она ускользает от тебя? Сказка идёт своим путём, даже если ты не хочешь этого. Ты не можешь вернуть её, как ни стараешься. Теперь у неё своя жизнь.
Ты ускользал от меня, Скайлер. История твоей жизни, повесть, которую я пытался рассказать, — всё это просачивалось сквозь мои пальцы. То будущее, которое я видел, все возможности, которые я разглядел в твоих глазах новорождённого, рассыпались
Время раскололось надвое.
Стоя в дверном проёме, я оказался между двумя комнатами. В одной лежал ты. А потом была другая.
Я разделил себя пополам, чтобы войти в обе.
Одна часть останется, чтобы осознать то, что лежало в кроватке. Другая продолжит жить в блаженном неведении.
В тот день я стал двумя отцами.
Ты всё ещё просыпаешься тем утром для одного из меня. Я меняю тебе подгузник и кормлю из бутылочки, подогретой на плите. Мы дадим маме поспать ещё немного. Она заслужила это, правда? Самое малое, что мы можем сделать, — дать ей отдохнуть. Совсем чуть-чуть.
Дай мне позаботиться о тебе, Скайлер. Пожалуйста, просто дай мне сохранить эту жизнь.
Потом просыпается Грейс.
Вопль твоей матери заполняет каждый угол нашего дома. От него не спрятаться. Я только молюсь, чтобы дом выдержал его. Ты разбудишь малыша , — думаю я.
Когда я вижу Грейс на полу рядом с твоей кроваткой, мой разум не может не пойти по другому пути, по менее протоптанной дороге, где я всё ещё качаю тебя на руках, выбираю тебе одежду на день. Мой разум просто уносит меня туда, прочь отсюда, прочь от всего этого.
Я вижу потерю в её глазах. Бездну. Её рот так широко открыт, губы мокрые от слёз и слюны. Ниточка слюны стекает по её нижней губе и прилипает к подбородку.
Но нет абсолютно никакого звука.
Кто-то взял пульт и нажал на кнопку «отключить звук» у твоей матери. Я не слышу её. Вместо её вопля я слышу другую мать, напевающую колыбельную. Ту самую песню, которую она всегда пела, когда тебя укладывала, которую мы всегда пели вместе, как семья.
Она не кричит. Она поёт. Слова вытекают из её рта. Даже если её губы застыли в застывшем кольце, в пустом гроте, всё, что я слышу, — это напев твоей колыбельной. Он заполняет комнату.
Затапливает её.
Я уговариваю Грейс не звонить в 911. Умоляю её об этом дне — всего об одном дне — когда мы втроём ещё можем быть семьёй. Спасти тебя уже поздно, но у нас ещё может быть один день. Всего один день, чтобы побыть вместе. Чтобы побыть с тобой. Нашим сыном, нашей луной, нашим Скайлером.
— Грейс?
Она не фокусируется на мне. Мои слова, должно быть, не имеют для неё смысла. Её глаза с трудом находят
— Грейс.
Я хватаю её за плечи и трясу — не сильно, ровно настолько, чтобы вернуть её в реальность. Вернуть её. Теперь она видит меня, стоящего перед ней на коленях, пусть даже всего на секунду.
— Нам не нужно отпускать, — говорю я. — Ещё нет.
Её голова безвольно падает на плечо. Кажется, вот-вот скатится. Она бросает взгляд по комнате, видя, но не видя. Здесь, но не здесь.
Завтра, обещаю, я позвоню в полицию.
Завтра мы поступим правильно.
Завтра.
— Сегодня мы ещё можем быть семьёй…
Грейс так и не говорит «да», но и «нет» не произносит. Она не говорит ничего. Какая теперь разница, что значат слова? Какую ценность они имеют? Слова подводят. Они всегда подводят. Они недостаточно сильны, чтобы спасти то, что любишь больше всего. Они придают форму тому, что мы не можем увидеть, чего не можем коснуться, но не делают это реальным для нас.
Мне нужно то, что скрыто внутри этих слов. Дух, который в них живёт.
Только это может вернуть тебя.
Мы втроём забираемся в постель. Твоя мать и я образуем защитный барьер вокруг твоего завёрнутого тела. Ты в своём пледе, сотканном из белого атласа. Вот утка. Краб. Пчела. Все эти вышитые животные кружат вокруг тебя.
Мы лежим на боку, а ты — посередине. Мы кладём руки на твой плед, прижимая тебя, моя рука поверх руки твоей матери, и это наш договор. Наше обещание.
Ты всё ещё с нами, Скайлер. Ты всё ещё здесь. Пожалуйста, не уходи. Не покидай нас.
Каждая комната в этом доме — сосуд для звуков, хранилище слышимых воспоминаний. Я помню, как ты гулил в этой комнате, помню твой смех в той. Звуки просачиваются в стены, оставляя на них отпечаток навсегда.
Представь, как этот звук угасает. Представь тишину. Как она внезапно прорезает кожу.
До костей.
Я носил тебя по дому, завёрнутого в твой плед. Проводил пальцем по вышитым рыбке, крабу, пчеле, ощущая мягкие контуры нитей, вышитых любящей рукой твоей матери. Теперь они всего лишь созвездия мёртвых звёзд. Галактика могил.
Я не мог тебя отпустить. Ослабить хватку — значит разорвать нашу связь, а это могло разрушить момент. Мне нужно было держаться. Держаться — значит сохранять тебя здесь, со мной. Держаться — значит сохранять тебя реальным.
Во всём доме были задернуты шторы, запечатывая нас внутри. Внешнего мира не существовало. Времени не существовало. Не было ночи, не было дня, ничего, кроме тогда и там . Сейчас .
Сегодня. Всё, что у нас было, — это сегодня.