Что это за мать...
Шрифт:
— Осторожнее, — говорила она. — Не упади.
— Спасибо за поддержку, дорогая.
Я отламывал ветки, чтобы подцепить то, что не достать руками. Мы находили все, что только можно: промокший каталог Sears, игрушечную газонокосилку, чемодан, размокший фотоальбом. Даже испорченное свадебное платье — его белый атлас пожелтел, а кружева походили на использованный кофейный фильтр.
Обломки чужих жизней. Мы устроили себе «обратную распродажу» — где все плыло к нам. Мы разложили находки на крыше, чтобы они просохли.
—
— Что?
— Вон там. Грейс указала на продолговатый ящик, плывущий по реке. Сначала я подумал, что это гроб. Детский. Он был такой маленький, что взрослый бы туда точно не поместился.
Но в этом ящике лежал не ребенок.
А гитара.
— Ну и дела… Я открыл грязный футляр и увидел Recording King Dirty 30s — двенадцатиладовую гитару с цельной еловой декой, костяными порожками и табачного оттенка. Совершенно сухая. Чудо.
Вот так река преподносит подарки. — Не помню, когда в последний раз держал такую…
— Похоже, так было задумано, — сказала Грейс.
— Я не могу оставить ее.
— Почему?
— Она чужая. Что, если хозяин ее ищет?
— Тогда отдашь, — ответила она. — А пока — сыграй мне что-нибудь.
Первым я заметил ягненка. Сначала подумал, что это намокший свитер — вода набилась в рукава, пока он плыл.
Я ткнул палкой в шерсть, и из воды всплыла голова ягненка — раздутая, с вывалившимся белым языком. Ноги торчали вверх, будто он тянулся к небу. Глаза побелели.
Потом приплыли другие. Целое утонувшее стадо. Все с молочно-серыми глазами. Грейс стало плохо. Я смотрел, как овцы проплывают мимо, их головы качались на воде, как корабли.
Когда вода наконец отступила и шалаш снова показался из-под воды, Грейс узнала, что беременна. В третий раз. Third time’s a charm.
— В семье их было трое…
И это волшебное число.
По вечерам мы плавали на каноэ к шалашу. Я брал гитару, а твоя мама — шитье. Иногда я пел то, что сочинил — заклинания, чтобы призвать тебя. Дать тебе силу. Песню-оберег.
— Вышивать крестиком просто, — говорила Грейс. — Игла вниз, потом вверх. Слева направо, ряд за рядом. Потом перевернешь — и в обратную сторону. Твоя мама любила «елочный» шов — игла выходит внизу, входит справа.
Туда-сюда, вот и все.
Моль проникла в дом и принялась за мою одежду. Она прогрызала воротники и подолы свитеров. Когда я надевал их, они были в дырах.
Твоя мама зашивала их, используя куски
— Почему? — спрашивала она. — Мне его все равно не носить. На спине было тридцать жемчужных пуговиц — из устриц, выловленных в этой же реке.
— Думаешь, как бы выглядела наша свадьба, если бы ты надела такое платье?
— Это просто платье, — отвечала она.
«Голь на выдумки хитра» — у нас ничего не выбрасывали. Мы использовали то, что было. Так мы жили. Так мы любили.
Мы ничего не отпускали.
Мои брюки были покрыты заплатками из белого атласа. Я блестел, как перламутр.
Я жалел, что не мог купить ей такое платье. Однажды она надела его — только один раз — и прошлась по коридору, как по свадебному проходу. А я сыграл «Свадебный марш».
— Вся в белом…
— Хочешь повторить клятвы? — спросил я, проводя пальцем по пуговицам на ее спине, будто по позвонкам. — Только мы двое?
— Здесь? На шалаше? Что скажут соседи?
— Пусть болтают, — ответил я.
— Уже болтают.
От платья почти ничего не осталось. То ли моль его доела, то ли Грейс использовала столько кусков для моих штанов, что оно превратилось в тряпку. Мы оставили остатки в шкафу. Я рассыпал на полу кедровые опилки — их запах отпугивал насекомых.
Но у Грейс были другие планы на этот атлас. Она что-то задумала. Я видел, как она резала его тяжелыми ножницами и по ночам шила что-то особенное. Для тебя.
— Не скажешь, что это?
— Погоди.
Она вышивала глазки, аккуратно стежок за стежком. Ее игла скользила по атласу, как рыба в воде.
Твоя мама сделала тебе одеяло и вышила на нем рыбу, утку, краба, пчелу. Все, с чего началась твоя жизнь.
— Для Скайлера, — сказала она.
— Скайлера? Я впервые слышал это имя. — Откуда оно?
— Просто пришло в голову… Подходит, да?
— Скайлер, — примерил я имя.
— Скай-лер, — пропела Грейс, и чем чаще мы его повторяли, тем больше оно становилось твоим. Превращалось в тебя.
Грейс не могла уснуть. Она ворочалась ночами.
— Считай овец, — предложил я и сразу пожалел, вспомнив утонувших ягнят.
У нее болел живот. Ее тошнило, хотя она даже не подходила к воде. Но она заключила с рекой договор. В этот раз она не потеряет тебя.
Договоры с природой — опасная штука. Я боялся даже думать, что случится, если мы потеряем тебя снова.