Чейз
Шрифт:
— Вы помните, что именно этот лейтенант Захария приказал вам сделать, Бенжамин?
— Да, сэр.
— Что был за приказ?
— Мы отрезали два выхода в системе туннелей Конга, и лейтенант Захария приказал мне расчистить один из них.
— Как вы выполнили приказ?
— Бросил гранату, сэр. Потом, прежде, чем дым перед туннелем рассеялся, я пошел вперед, стреляя из автомата.
— А потом, Бенжамин?
— Потом мы спустились, сэр.
— Мы?
— Лейтенант Захария, сержант Кумз, рядовые Хэзли и Уэйд и еще кто-то, не помню.
— И вы.
— Да,
— И что?
— В туннелях мы нашли четверых мертвых мужчин и еще останки людей у входа в комплекс. Лейтенант Захария приказал продвигаться осторожно. Через сто пятьдесят ярдов мы наткнулись на бамбуковую решетку, за которой находились крестьяне, в основном женщины.
— Сколько женщин, Бен?
— Наверное, двадцать.
— А дети?
Чейз откинулся на мягкую спинку кресла, втянув голову в плечи, будто желая спрятаться:
— Несколько.
— И что потом?
— Мы попытались открыть решетку, но женщины удерживали ее закрытой с помощью натянутых веревок. Им приказали уйти с дороги, но они не сдвинулись с места. Лейтенант Захария заподозрил, что это, возможно, ловушка, чтобы задержать нас, пока сзади не подоспеют солдаты Конга. Было темно. В туннеле стоял неописуемый смрад — зловонное сочетание запахов пота, мочи и гниющих овощей, причем такой густой, что казалось, его можно потрогать. Лейтенант Захария приказал нам открыть огонь и расчистить путь.
— И вы подчинились?
— Да. Все подчинились.
— А потом, когда туннель был очищен от вьетнамцев, вы попали в засаду, где и заслужили свою медаль за доблесть.
— Да, — подтвердил Чейз.
— Вы ползли через простреливаемое поле почти двести ярдов и тащили на себе раненого сержанта по фамилии Кумз. Получили два неопасных, но болезненных ранения в бедро и лодыжку правой ноги и все-таки продолжали ползти, пока не достигли укрытия. Оставив там Кумза в безопасности, зайдя с фланга противника благодаря тому, что ползли через открытое поле, вы уничтожили восемнадцать коммунистических солдат. Таким образом, своими действиями вы не только спасли сержанта Кумза, но и внесли большой вклад в дело всего вашего подразделения. — Ковел всего лишь повторял слегка измененный текст грамоты, которую Чейз получил по почте от самого президента. Чейз промолчал.
— Вы понимаете, откуда взялся этот героизм, Бен?
— Мы уже говорили об этом. Он продиктован виной, потому что я хотел умереть, подсознательно желая быть убитым.
— Вы согласны с этим анализом или просто думаете, будто я придумал все это, чтобы принизить вашу медаль?
— Я согласен, ведь мне вовсе не нужна медаль.
— Теперь, — сказал Ковел, опуская пальцы, — продолжим наш анализ. Хотя вы надеялись, что вас застрелят, убьют в этой засаде, буквально искали смерти, произошло нечто противоположное. Вы стали национальным героем, и когда узнали, что лейтенант Захария представил вас к награде, у вас случился нервный срыв, в результате которого вы попали в больницу и были, с почетом демобилизованы. Этот срыв — тоже попытка наказать себя, раз уж вам не удалось подставить свое Тело под пули, но и она не удалась. Что же в итоге? Вы представлены к награде,
Он замолчал. Чейз тоже ничего не говорил.
Ковел продолжал:
— Возможно, вступая в схватку с преступником в парке Канакауэй, вы надеялись, что выпал еще один шанс оказаться раненным или убитым, подсознательно стремились к этому.
— Вы ошибаетесь, — возразил Чейз. — Ничего подобного. Я на тридцать футов тяжелее его и знал, что делаю. Этот тип — дилетант, и я не мог надеяться, что он причинит мне серьезный вред.
Ковел промолчал. Прошло несколько минут, пока Чейз не распознал сцену, которую они разыгрывали на прошлых сеансах. Когда он наконец извинился, Ковел улыбнулся ему:
— Видите ли, вы не психиатр, а потому не можете так ясно все понять. Вы не отрешены от ситуации, как я. — Он откашлялся и, снова устремив взгляд на голубого терьера, спросил:
— Когда уже столько переговорено, может быть, объясните, Бен, зачем вам понадобился дополнительный сеанс?
Теперь Чейз с легкостью рассказал все. Через десять минут он подробно изложил события прошедшего дня и почти слово в слово повторил диалоги с Судьей.
Выслушав Чейза, доктор спросил:
— Чего же вы хотите от меня?
— Хочу узнать, как с этим справиться, хочу совета. Когда он звонит, меня больше всего беспокоят не угрозы. Это... чувство отрешенности от всего, как тогда, в больнице.
— Новый срыв?
— Боюсь, что так.
— Мой вам совет — не обращать внимания, — сказал Ковел.
— Не могу.
— Вы должны, — настаивал врач.
— А если он серьезно? Если он и вправду собирается убить меня?
— Не может этого быть.
— Почему вы так уверены? — Чейз отчаянно потел. Рубашка прилипла к спине, под мышками расплылись темные круги.
Ковел улыбнулся голубому терьеру, перевел взгляд на гончую янтарного цвета; на лицо его, точно маска, наползло самодовольное выражение.
— Я так уверен, потому что Судьи в реальности не существует.
Поначалу Чейз не понял. Когда же до него дошел смысл этих слов, ему он не понравился.
— По-вашему, это галлюцинация? Но ведь об убийстве и о девушке написано в газетах.
— Ах, это, безусловно, произошло на самом деле, — согласился Ковел. — Но телефонные звонки — не что иное, как иллюзия.
— Не может быть.
Ковел пропустил его слова мимо ушей и продолжал:
— Я заметил, что вы уже некоторое время пытаетесь отделаться от патологического стремления к уединению, с каждой неделей все более спокойно смотрите на мир. Вы начинаете испытывать интерес к жизни, у вас просыпается жажда деятельности. Я прав?
— Не знаю, — ответил Чейз. На самом-то деле он знал: доктор прав — и это действовало ему на нервы.
— У вас, не исключено, даже возобновилось половое влечение, хотя, возможно, до этого еще не дошло. Это обратная реакция на комплекс вины. Считая себя еще не наказанным за случившееся в туннеле, вы не хотели вести нормальную жизнь, пока не почувствовали, что настрадались достаточно.