Чтение онлайн

Я резко вскочила.

– Эвелина, это воет собака!
– произнесла я, пытаясь стряхнуть это невыразимо жуткое оцепенение.

– "Не спрашивай, по ком воет собака Баскервилей, ибо она воет по тебе", - продекламировал Бельмов, перефразируя эпиграф хемингуэевского романа.

Но лицо журналиста было мрачно, пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла.

– Ах, вот как!
– неожиданно рявкнул Аметистов, вставая.
– Тогда я п-пойду

и убью эту тварь!

Ноги его подкосились - не от страха, скорее от лошадиной дозы поглощенных за вечер спиртных напитков, - и он грузно упал назад, в мягкое кресло.

– Да успокойтесь вы, Глеб Сергеевич, - стал утешать его Баскер, подумаешь, завыла собака!..

– Я знаю, что она...
– Аметистов снова поднялся на ноги, на этот раз более успешно, и, выписывая синусоиду, пошел к окну.
– Она там, я должен увидеть ее!

– Да ты хватил лишнего, Глеб Сергеевич, - говорил ему Андрей, но зубы хозяина виллы стучали, и видно было, что он не верит своим словам.

Соловьев поднялся и прошел к окну.

– Отсюда не видно, Глеб Сергеевич, - произнес он, - пройдемте на балкон. С него открываются болота.

Аметистов повернулся к Соловьеву - побагровевший, смертельно пьяный, с перекошенным от ужаса и злобы лицом.

– А откуда ты знаешь, что она там?
– хрипло спросил он.

– Перед вами огромная Гримпенская трясина, - холодно ответил Соловьев, цитируя строки из повести Конан Доила, - попади в эту трясину человек или лошадь, и все.., все будет кончено.

Конечно, на Волге нет торфяных болот, засасывающих в свои бездонные недра все, чего ни коснутся их липкие щупальца. Но и невозможно было не воспринять слова психоаналитика буквально, потому что я почти физически ощущала, как что-то огромное и темное ворочается за окном, наполняя собой стылый воздух. И в этом чем-то неслышно ступали черные бесшумные лапы чудовищного пса, чей вой мы слышали только что...

В руках Глеба Сергеевича блеснул пистолет, он, злобно оскалившись, повернулся к Эвелине:

– Значит, ты веришь, что это наяву... Я покажу тебе!..

Он заговорил так, как не говорил раньше, меня передернуло, и я нервно закурила, забыв о том, что курить разрешалось только на балконе.

– Мне надоело, что все тычут мне в нос этими.., этими...
– Аметистов задыхался от бешенства, не находя нужных слов. На секунду предо мной приотворилась створка, и я подумала, что все мы - особенно шеф "Парфенона" - находимся под действием какого-то сильнодействующего наркотика, бередящего мозговые центры агрессии и страха.

Баскер лязгнул зубами и прошел по комнате, стараясь не глядеть в окна. Наконец он угловатыми резкими движениями опустил жалюзи и произнес:

– Не дури, Глеб Сергеевич...

Что ты, как дите малое?

– Ах, я еще и дите?!
– взвыл Аметистов.
– А теперь ты послушай меня, Баскер. Я с самого начала понял, что дело нечисто... Твоя жена... ее недомолвки.., этот базар темный!.. И посмотри на своего психоаналитика, Глеб Сергеевич впервые проговорил это слово без запинки, - у него же на лице написано, что он и твоя жена хотят уничтожить меня!

По толстому его лицу заструился пот, маленькие глазки раскрылись и бешено заблестели, а дрожащие пальцы судорожно гладили дуло пистолета. Баскер встал и тревожно глянул на Глеба Сергеевича, потом перевел взгляд на Соловьева.

– Успокойся, Глеб Сергеевич, - произнес психоаналитик, - никто и никогда не уничтожит человека, если он не захочет этого сам.

Если кто-то убьет вас, значит, вы замоделировали финальную жизненную ситуацию так, что обстоятельства рано или поздно ликвидируют вас.

Тоскливый вой снова ворвался в дом, и я, кусая фильтр сигареты, почувствовала, как наливается свинцовым холодом и сгибается спина, как немеют руки и падают под непосильной тяжестью собственного веса. Потому что к жутким звукам добавился еще один голос - почти стенающий, почти человеческий. Голос черного пса, второго - который также ждал свою жертву.

– Их там что, целая стая?
– прохрипел Аметистов.
– Ты не хочешь посмотреть на это, Андрей? Наверно, ты и так не раз видел эти... фантомы своей милой супруги?

В Баскере происходило какое-то страшное противоборство, это трудно было не заметить.

Эти влажные остекленевшие глаза, переплетенные судорогой пальцы обеих рук, подергивающийся уголок рта - я никогда раньше не видела его таким. В голове крутилось неуместное слово "передозировка", сплетаясь с другим ключевым словом - "страх". Передозировка страха. Я прикурила вторую сигарету от первой, и в этот момент Баскер крупными шагами подошел к притаившемуся в углу дубовому секретеру и, резко дернув, пошарил внутри его. Руки выплыли на свет, в одной из них все увидали "ТТ".

– Ну, коли так...
– пробормотал он, дрожа всем телом, - отчего не.., не прогуляться.

Патологический, безрассудный животный страх, заставляющий жертву в злобе самосохранения кидаться на источник этого первородного ужаса... Краем глаза я увидела позеленевшее от страха лицо Бельмова, и в этот момент пелена кошмара разодралась, и появилась Воронкова. Ее лицо в затянутой душным полумраком комнате показалось мне странно светлым...

– Ты что, Пургеныч, совсем с рельс соскочил?
– едва не завизжала она и с силой ухватила Аметистова за плечо.
– Куда это ты собрался, да еще с пушкой?