Чтение онлайн

— А-а. Ну, а как же ты дошел до такой жизни?

Ющенко, запинаясь, рассказал, как все было.

— Да, некрасиво. Товарищей, значит, бросил.

— А что оставалось делать? — Ющенко совсем растерялся и уже не знал, что сказать.

Чумичев разглядывал случайного попутчика и думал, как поступить. Идти одному в таком виде — босому и безоружному — было чертовски неприятно, а вдвоем — это уже другой нюанс. К тому же паренек ничего не знал. Такой-то и нужен был Чумичеву, а уж прибрать его к рукам не составит труда.

Они

пошли дальше и наткнулись на убитых красноармейцев. Степь была изрыта воронками — какие-то люди попали под бомбежку. Чумичев стащил с убитого сапоги, обулся, а Ющенко в нерешительности топтался на месте. Воронки были свежие, это здесь недавно громыхало.

— Босиком, что ли, пойдешь! — прикрикнул Чумичев.

Труп лежал в неудобной позе, лицом вниз. Один сапог удалось снять, а другая нога подвернулась так, что убитого пришлось перевернуть на спину. Ющенко стащил второй сапог, стараясь не смотреть в лицо убитому, но не удержался, взглянул: это был красноармеец из четвертого взвода.

Чумичев и Ющенко вооружились винтовками — теперь они ничем не отличались от тех, кто с оружием в руках выходил из окружения.

О том, что случилось в то утро, Ющенко, конечно, будет помалкивать, а со временем все это, может быть, вообще забудется.

Показался берег Волги.

— Приехали, — с облегчением проговорил Ющенко. — А вон и батальонный комиссар.

Фролов и Лагин зашагали к реке.

— Я напишу! — повинуясь внезапному порыву, крикнул Ющенко.

Лагин промолчал. Если ему сейчас и хотелось бы больше узнать о Ющенко, то не от него самого, а от Дрожжина. Надо будет повидаться со старшиной — может быть, узнает что о Володе Плотникове.

— Что за люди? — спросил, подходя к машине, Чумичев.

— Вместе служили, товарищ батальонный комиссар. Один — Лагин, тот самый, о котором в газетах писали, а другой из разведки, лейтенант.

— Как фамилия?

— Кажется. Фролов.

— Ты не ошибся?

— По-моему, нет. Я его в Раменском видел. Ваш знакомый, товарищ батальонный комиссар?

Чумичев не ответил.

Костя Настин откинул потолочный люк, выглянул наружу. Самолетный гул надвигался на притихший эшелон. Маршевики высыпали из вагонов по обе стороны железнодорожного полотна и торопливо рассеивались по снежному полю.

— Пулемет! — крикнул Костя.

Вдвоем с Кравчуком они подняли «максим» на крышу вагона. Костя вставил ленту и в растерянности огляделся: стрелять по самолетам было неудобно.

По насыпи вдоль эшелона бежала Лида Суслина. Костя заметил ее и на мгновенье забыл о «юнкерсах».

— Куда?! — младший лейтенант Якушкин схватил Лиду за руку, потянул в сторону. Потом все накрыл грохот. Вагон затрясло, Костя с трудом удержал пулемет.

Бомбы падали вразброс, по крыше вагона шлепали комья мерзлой земли.

Костя стрелял полный отчаяния, пулеметный огонь

ничего не значил по сравнению с бомбовыми ударами. Гул, вой и грохот подавляли все, плотно обволакивали эшелон и рассыпавшихся по полю людей.

«Юнкерсы» сделали круг и снова заходили на бомбежку. Передний выплеснул из своего чрева несколько темных слив, и они с бешеным воем понеслись к земле.

— Костя, вниз! Вниз! — крикнул Кравчук и, свесившись с крыши, прыгнул, покатился с насыпи. Сзади ударило тяжело и страшно, вагоны вздыбились, мимо пролетела двухколесная вагонная ось и замерла в снежной яме. Кравчук перебежал и лег за колесом, дававшим ему хоть какое-то укрытие.

Бомбы разломили состав, но Костин вагон оставался невредим, и с него еще били пулеметные очереди. Новые бомбы заглушили и крики людей, и пулеметный треск. По насыпи растекался огонь и дым. Самолетам больше нечего было делать здесь, они покружились и улетели прочь.

Маршевики неуверенно возвратились к железной дороге.

Костя неподвижно лежал на горке стреляных гильз. Лида повернула его голову: осколок попал в висок. Ошеломленная тем, что она пережила, Лида теперь оторопело разглядывала Костю.

— Санитара — сюда! — донеслось с почерневшего от бомбовых взрывов поля.

Лида плакала навзрыд, спрятав лицо на еще теплой Костиной груди, но Костя ничего уже не видел и не слышал.

— Где санинструктор? — спросили рядом.

Кравчук положил руку на Лидино плечо:

— Иди, живые ждут. Слышь, раненые там.

Лида смахнула с лица слезы:

— Прости, Костя. — и опять затряслась всем телом.

— Иди, ждут. — повторил Кравчук. — Слезы-то не последние, все не выплачешь…

Лида спустилась вниз.

— Эх, Костя — Костя, — вздохнул Кравчук. — Не послушал ты меня, а война она вот какая. Жить бы тебе, парень, да жить.

Маршевики понемногу стряхивали с себя ужас бомбардировки, заносили раненых в уцелевшие вагоны, где снова топились печки.

— А ну, пехота, строиться! Чего скисли! — уже звенел голос младшего лейтенанта Якушкина. — Пойдем своим ходом, пешком быстрее! До Ефремова рукой подать, а там и Елец!

Неровная колонна пехотинцев потянулась мимо изуродованных вагонов, повернула на проселочную дорогу. Позади остался разбитый эшелон, раненые и убитые. Красноармейцы рабочего взвода уже копали братскую могилу.

Начинался легкий снегопад. Снег вскоре побелит могилу, а потом и вовсе скроет ее от глаз. Будет ли кто помнить, что здесь похоронен Костя Настин из Покровки?

Земля — что море: время и на ней смывает следы, только не так быстро, как в море. Море поглощает сразу, а на поверхность выносит одни обломки, да и те сама же гонит неведомо куда. То прибьет к берегу, то увлечет на край света, а то вморозит в лед матросскую бескозырку, чтобы живые когда-нибудь попытались разгадать еще одну драму в студеном море, еще одну человеческую жизнь, промелькнувшую, как горсть снега.