Чайковский
Шрифт:
IV
Одарка мички не допряла,
Аж ось Харко у хату вбiг,
Пiд лаву кинув свiй батiг:
"Вп'ять татарва на нас напала!"
Вiн зопалу сказав.
С Писаревський_
– Гадюко! Гадюко!
– Чего, пане полковник?
– Скучно, Гадюко, очень скучно! Не знаю отчего.
– Может, объелся, пане.
– Умный человек, а говорит глупости. Объелся! Какого я дьявола объелся? Ну, скажи на милость, чего б я объелся? Чего бы человек объелся, когда еще не обедал, а только завтракал?..
– Чего ж бы тебе скучать,
– В том-то и дело! Я тебя спрашиваю, а ты меня спрашиваешь. Это глупо.
– Кобзаря позвать разве?
– Кобзари божий люди, да из ума выжили - ни одной песни порядочной не знают.
– Выкричались.
– Как выкричались?
– Вот, примерно, взять бутылку и стать из нее наливать в стаканы вино или что другое: до времени из бутылки все льется вино, а вылилось, уже и не станет и не льется, хоть сожми бутылку обеими руками; тогда разумный человек принимается за другую. Так и кобзари пели песни, кричали, а теперь уже выкричали все и петь нечего.
– А что ты думаешь? Ведь оно так.
– Не нашему глупому разуму рассуждать, а может, и так.
– Так, так, Гадюко! А все-таки мне скучно. Веришь ли, чарка не идет в душу: взял чарку в рот сегодня, чуть не выплюнул, из политики только проглотил... Хоть дом подпалить от нечего делать.
– Эту потеху можно поберечь на дальше, а теперь не послушал ли бы, пан, сказки?
– Пожалуй, только лыцарскую сказку я готов слушать. Жаль, Герцик пошел на охоту; он много знает сказок... Жаль!
– Я знаю сказку, коли станешь слушать - расскажу...
– Что ж ты давно не говоришь? Говори! Хорошая у тебя сказка?
– Оно сказка не сказка, а быль; я не москаль, сам своего товару хвалить не стану; одно знаю, что Герцику не рассказать этой были.
– Не говори. Гадюко! Герцик очень разумен; у него сидит в носу муха, большая муха...
– Может, и не одна, - угрюмо заметил Гадюка.
– Полно ворчать!
– сказал полковник Иван.
– Прикажи часовому, чтоб стал у моей двери и никого не пускал; хоть бы кто пришел судиться или с жалобою - всем одно: полковник, мол, занят делами, бумаги подписывает. Да придвинь ко мне вот эту бутыль с наливкою и чарку, авось под сказку перестанет упрямиться да и пойдет тихомолком в горло. Ну, начинай!
– Жил-был, - начал Гадюка сказочным тоном, - один полковник, как бы и твоя милость, и стало скучно полковнику, нигде места не нагреет, ходит из комнаты в комнату, хлеба кусок не идет ему на душу, чарка не льется в горло, как бы...
– Что как бы?
– спросил полковник, ставя на стол опорожненную чарку.
– Хотел сказать, как бы и твоей милости, да вижу, что чарки, благодаря бога, лезут к тебе в рот, словно вечером воробьи под крышу.
– А тебе завидно, собачий сын! На, выпей чарку да говори хорошенько, чтоб у тебя слова не летели, как воробьи из-под крыши.
– Хорошо сказано, - продолжал Гадюка, выпивая чарку, - теперь пойдут слова, словно молодые утки выплывают
– Молодец был полковник!
– Видно, молодец. Долго смотрел он на ружье: на ружье была хорошая оправа, серебряная; по серебру будто пером выведены люди, и звери, и казаки; головки у винтов коралловые, а прицельная мушка на стволе золотая.
– Не в оправе дело. А хорошо било оно?
– Не знаю; говорят, упало раз со стены, с гвоздя сорвалось, что ли, да прямо на бутыли с наливкою, бутылей с десять стояло внизу на полу - все сразу перебило.
– Хитро! А дурацкие речи, Гадюко!
– Статься может; не моя вина, за что купил, за то и продаю. Вот посмотрел полковник на ружье да и захотел его попробовать от скуки; собрал сотню молодцов, сел на коня и молодцы сели, и поехали в Польшу погулять.
– Хорошо, Гадюко, добрая сказка.
– Не сказка, а быль.
– Один черт, что сказка, что быль.
– Один, пане, да не одной масти. Вот едут они в Польше густым лесом, а в лесу пахнет луком не луком, чесноком не чесноком, нехорошо пахнет. "Ген, хлопцы, - сказал полковник, - чуете, ли вы, пахнет неверною костью?" "Чуем, - отвечали молодцы, - жидом пахнет". Послали разъезд; разъезд вернулся и говорит:
"С версту отсюда над рекою стоит местечко" - "Много народа? Большое местечко?" - спросил полковник. "Я лазил на дерево, - отвечал один разъездный казак, - и все высмотрел: местечко большое, и площадь есть, и костел, и лавки, а народу не заметил - все жиды, словно в муравейнике; жид на жиде да жидом погоняет". После этого казаки слезли с лошадей, притаились в глубоком овраге и выжидали вечера, чтоб ударить на местечко.
– Молодцы!.. Уж не про Хвилона ли миргородского эта быль?
– Может, про Хвилона, может, и нет; раз сказал я: за что купил, за то продаю.
– Хорошо, говори, да подай мне другую бутыль; эта пуста, как наши кобзари: ничего нет нового! Добрая сказка! Самого забирает в лес, душе весело! Ну?
– Настал вечер, - продолжал Гадюка, - а это было в пятницу против субботы. Пораньше собрались жиды домой, заперли лавки, пересчитали барыши впотьмах, чтоб никто не видел, и тогда уже зажгли свечи; у самого бедного горело свеч двадцать, хоть и тоненьких, маленьких, да двадцать - шутка ли?
– Неужели ты, Гадюко, веришь, что есть бедные жиды? Откуда же взялась пословица: много денег, как у жида.
– Нет, у всякого жида много серебра и чолота, а все-таки у одного меньше, у другого больше, вот последний и будет богаче.
– Так Ну-ну? А казаки где?
– Дойдет и до казаков. Зажгли жиды свечи - и в местечке стало светло, будто в праздник какой, а это было в постный день, в пятницу!..
– Слыхано ли!.. Нечестивые!
– Кроме того, что начинался шабаш, у жидов было и другое веселье: в тот день они держались и стар и мал за райское яблоко.