Чтение онлайн

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до оставшихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки прекратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое внимание уделив необжитым территориям Сибири и

Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич молчанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фактически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, чтобы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.

Ранним утром за несколько дней до Нового года дороге на работу услышала от мальчишки-газетчика страшное известие. Ноги ее подкосились, хлынули слезы и она, купив газету, кое-как добрела до лаборатории.

Мельком взглянув на газету с траурным заголовком на первой полосе «Самоубийство крестьянского поэта в Ленинграде», Барченко сказал:

— Понимаю тебя, Женя. Я тоже узнал об этом сегодня утром… Это огромное горе для России, а для людей, которые знали его лично, — неизмеримо большее. Есенин был прекрасным поэтом, что бы ни говорили о его образе жизни. Мне его стихи очень нравились, а Наташа ими просто зачитывалась. Может, сегодня отдохнешь, побудешь с дочкой, успокоишься?

— Спасибо, Александр Васильевич. Мне будет легче на работе, чем дома, со своими мыслями. Знаете… — начала Женя и замолкла.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил Александр Васильевич, видя, что она побледнела.

— Нет… Потом… Я зайду к вам… Когда успокоюсь.

Барченко пожал плечами и скрылся в кабинете. Удивительно распорядилась природа: женщина гораздо тоньше, чувствительнее, но слезливее, и это делает ее менее подверженной стрессам, чем мужчину, переживающего боль внутри.

Перед обедом Женя зашла в кабинет Барченко и молча положила на стол свой ключ от сейфа.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Барченко внезапно охрипшим голосом, уже догадываясь, что к чему.

— Пришла пора вскрыть первое письмо, — сказала Женя и невидяще уставилась в окно.

Шел снег, окрашивая все в великолепный белый цвет. Она любила такую погоду, особенно в преддверии Нового года и Рождества, когда возникало ощущение предстоящего праздника, шумного, веселого, с колокольчиками и санями. Оно дарило чувство легкости, но сейчас на душе лежал камень. Черный, угловатый, больно отдающий в сердце. А совесть шептала: «Что ты сделала, чтобы этого не произошло? Довольна? Эксперимент прошел успешно и есть официально подтвержденные доказательства твоего дара!»

Барченко что-то говорил, кого-то вызывал, несколько раз обращался к Жене, но, взглянув на ее каменное лицо, отставил безуспешные попытки. Сознание вернулось

вдруг — со звуками, с шумом, с жуткой действительностью. В кабинете было полно народа, уже пришел пожилой шифровальщик, владелец второго ключа. Срочно созданная комиссия придирчиво осматривала целостность сургуча, которым был опечатан сейф. Наконец убедились в сохранности печатей, сорвали их, ключи вставили в замки, и тяжелая дверца несгораемого сейфа, поддавшись, открылась.

Барченко взял письмо под номером один и вскрыл. Прочитал дату его написания. Сначала про себя, потом вслух:

— «Смерть поэта Сергея Есенина. Предположительно зимой или в начале весны».

Наступила тишина. Услышанное было жутким, фаталистичным и неприличным. Значит, был человек, который знал о смерти, ожидающей великого поэта, и молчал? Ничего не предпринял?! Пожилой шифровальщик, заглянув через плечо Барченко, прочитал написанное и заметил:

— Александр Васильевич, вы прочитали не все, ведь там…

— Не вмешивайтесь! — грубо оборвал его обычно корректный Барченко, и шифровальщик замолк. — Составим протокол, зафиксируем все документально, свидетели подпишутся. Расходитесь, товарищи!

Когда они остались вдвоем, Женя сказала:

— Дмитрий Никодимыч был прав. Вы прочитали не все, что там было написано. — Она взяла бумагу со стола и прочитала: — «Насильственная смерть поэта Сергея Есенина путем повешения на трубе отопления». И дальше описываются те, кто это совершил и кто при этом присутствовал.

— Женя, не надо. Все это уйдет под гриф «Совершенно секретно», а детали…

— Я описала его убийц и детали смерти. Обстоятельства смерти, приведенные в газете, созвучны с тем, что сказано в письме, за исключением того, что Есенин не покончил жизнь самоубийством. Это письмо может пригодиться следствию.

— Хорошо, Женя. Я доложу обо всем Глебу Ивановичу, а ты пока никому не открывай полного содержания письма… Ради собственной безопасности… У меня тоже бывают предчувствия, и на этот раз они очень плохие. Дай Бог, чтобы я ошибался! Содержание письма знаю я, ты и Дмитрий Никодимыч. С ним я переговорю, и он будет молчать. Может быть, скажешь, кого касаются оставшиеся в сейфе письма?

— Нет. Единственное, чего я хочу, — чтобы предсказанное в них не сбылось. — И вдруг продекламировала из послания Апостола Павла:

Говорю вам тайну: Не все мы умрем, Но все изменимся.

После потеряла сознание и медленно осела на пол.

Как-то вечером в конце января к Жене неожиданно пришла Галя — одетая во все черное, побледневшая, печальная, но вместе с тем какая-то просветленная. Женя усадила гостью за стол, налила чаю. Галя достала бутылку вина и предложила помянуть Есенина, прошло сорок дней со дня его смерти.