Чтение онлайн

Распахиваю видавший виды чемодан прессованной кожи, уложив его на край кровати; Джексон унаследовал чемодан от родителей, и это была одна из немногих вещей, что он привез из Штатов в Англию. Достаю простыни, которые в нем хранились, и осторожно наполняю чемодан вещами, насчет которых не могу решить — отдать или выкинуть: фотографиями нашей свадьбы, его записными книжками и ножами. Поверх укладываю бледно-голубую хлопковую рубашку, в которой Джексон мне так нравился, и толстовку с эмблемой колледжа, в которой он бегал по утрам. Все остальное отдам благотворительной организации «Единый мир» на Кингз-роуд — вместе с большей частью книг и дисков.

Поддавшись неведомому порыву, укладываю в чемодан сухие

цветы, перчатки и погремушку. Быть может, потом перешлю их Куперу. Если они имели для Джексона такое значение, что он привез их в Лондон, значит, они слишком важны, нельзя их выбрасывать.

К концу дня я совершенно физически вымотана и морально иссушена. Собравшись с последними силами, загружаю коробки в Джексонову экологически чистую «тойоту»-гибрид и сажусь за руль, подстраивая сиденье под свой рост. Мы всегда шутили: мол, у Джексона ноги такой длины, что он спокойно достанет до педалей с заднего сиденья. Поворачиваю ключ в замке зажигания — к моему изумлению, после двух месяцев простоя в гараже машинка заводится с первой попытки, — и сразу же автоматически начинает играть любимый диск Джексона — «Feels Like Today» Раскала Флэттса. Вытаскиваю его, убираю в пластиковую коробочку и кидаю в ящик с остальными дисками.

Паркуюсь на тротуаре возле благотворительного магазинчика. Женщина средних лет в жутком платьице с рисунком в виде анютиных глазок и окрашенными в синеватый цвет волосами выходит, чтобы помочь мне разгрузиться.

— Спасибо, милочка, — говорит она со звучным произношением южных графств, когда я сбрасываю возле прилавка последнюю коробку. — Не присмотришь минутку за магазином, пока я отнесу часть вещей в подсобку?

Она исчезает раньше, чем я успеваю сказать «нет». Слоняюсь у окна, то и дело выглядывая и проверяя, не «заперли» ли меня другие машины. Сразу видно, что мы в Челси, с некоторой неприязнью отмечаю я, оглядывая магазин: все пожертвованные сумки «Луи Вуиттон», все костюмы — «Шанель» последнего сезона.

На витрине выложен чудесный подарочный набор для новорожденного из белого льна. Я склоняюсь ниже, восхищаюсь крошечной одежкой и кропотливой и мелкой работой швеи. Как красиво. Совершенно непрактично, зато красиво. А я привыкла видеть детей в больничных рубашках или вечных подгузниках.

Крошечные бледно-розовые кожаные ботиночки с тиснеными малюсенькими золотыми солнышками стоят на полке на уровне моего плеча. Поднимаю и взвешиваю их на ладони.

Горе обрушивается на меня волной цунами, врывается в душу из ниоткуда. Стоя перед витриной, я реву словно ребенок, сотрясаюсь в сильных, болезненных судорогах, безобразно подвываю, икаю и ловлю ртом воздух. Я оплакиваю Джексона, и своего едва зачатого малыша, и всех детей, которых у меня никогда не будет, размазывая по щекам слезы и сопли. Прислоняюсь к ближайшей стойке и выплескиваю на нее всю боль, не в силах оторваться, потому что больше ничего не остается — так всепоглощающе мое чувство утраты.

Едва осознаю, как продавщица заключает меня в объятия и ведет в глубину магазина; там она прижимает меня к своей внушительной цветастой груди и утешает, похлопывая по спине, будто мне пять лет.

— Тебе нужно выплакаться, родная, — приговаривает она. — Это помогает. Вот так. Поплачь, поплачь вволю.

Реву, уткнувшись ей в плечо, пока слезы не перестают литься. Еще два месяца назад я испытала бы смущение и отвращение к себе, если бы вот так раскисла на людях. Ведь я всегда гордилась своим самообладанием. Но горе перенесло меня в иной мир, где самодисциплина и профессиональные успехи — пустой звук. Прежде я дарила надежду и спасала жизни — теперь мне самой нужна доброта чужих людей, чтобы проживать день за днем.

Всего несколько минут назад я жалела эту женщину с абсурдного цвета волосами и в деревенском

наряде — а теперь прижимаюсь к ней, как будто она все, что отделяет меня от конца света.

Я всегда считала ранимость некой слабостью. Как же могла я быть столь высокомерной?

— Три года назад я потеряла сына, — неожиданно сообщает женщина, когда, наконец, буря страданий утихает и я устало опускаюсь на деревянную табуретку возле склада. — Мой сын погиб от взрыва бомбы на обочине дороги в Ираке. Первые несколько месяцев я еще справлялась, мне все казалось, что он просто служит где-то там, далеко. И реальность навалилась на меня внезапно, когда я полезла в шкаф за елочными украшениями: только он мог дотянуться до верхней полки.

Я шумно сморкаюсь в салфетку.

— Два месяца назад у меня умер муж, — признаюсь я. — Подцепил какой-то вирус и просто умер, без всяких предупреждений. И у меня даже не было возможности попрощаться. — Я делаю глубокий вдох и смотрю ей прямо в глаза. — Он не был моим любимым. Он был моим лучшим другом, но я не любила его так, как подобало, так, как жена должна любить мужа.

— О, моя милая, — говорит она. — Мне так жаль.

Она имеет в виду не то, что ей жаль его; она жалеет меня, потому что я не знала прежде, как по-настоящему любить его.

* * *

Плотнее обхватив колени руками, я поджимаю ступни. Я сижу на диване в полной темноте. Уже два часа ночи, но я не могу уснуть. Из-за всего того, что меня сегодня расстроило. Детская одежда. Я же просто ходячий шаблон!

За время работы в больнице я видела десятки женщин, которые годами отчаянно пытались завести ребенка: дети из пробирок имеют больше шансов, чем зачатые естественным путем, но родившиеся недоношенными, тем более что зачастую речь идет о многоплодных родах. Для таких матерей, как Анна Шор, морщинистый малыш в коробке из оргстекла являет собой итог многолетних проб, уколов, неудач и разочарований; часто драгоценный, хрупкий новорожденный — их последняя надежда. Они рассказывали мне о том, как их сердца разбиваются в детских отделах супермаркетов, и о том, как пересекают улицу, чтобы не проходить мимо магазинов для грудничков; о том, как вздрагивают от детского плача в самолете и мечтают украсть ребенка, на пару минут оставленного без присмотра в коляске. Я сочувственно выслушивала их и про себя удивлялась: как пусты, должно быть, их жизни, если им нужны дети, чтобы их наполнить.

Тоска о ребенке. До сих пор мне не удавалось понять значения этого термина. Это чувство, разъедающее тебя из глубины, вгрызающееся в твои внутренние органы. Это сводящая с ума пустота, которую ничто не заполнит.

Горько улыбаюсь в темноте. Большую часть своей взрослой жизни я проработала с новорожденными — и ни разу не ощутила и толики материнского инстинкта. Я погубила наш брак, среди прочего отказавшись подарить мужу ребенка. И вот теперь, когда я превратилась в бесплодную вдову, мои гормоны вдруг пробудились к жизни. Если там, наверху, есть Бог, то у него отвратительное чувство юмора.

Встаю и наливаю большой стакан белого вина из холодильника. А я-то думала, что в моей жизни все отлажено: удачная карьера, бездетная независимость, очаровательный муж, к которому я была искренне привязана, и — на сладкое — страстный, более мудрый и опытный любовник на случай, когда необходима быстрая встряска. Я полагала, что смогу удержать все это; что смогу заставить все тарелочки вращаться и не уронить ни одной. Слово «спесь» изобрели, чтобы охарактеризовать подобных мне.

У Джексона была теория — некий «План кредитования кармы». Он верил, что человек набирает очки кармы, плохие и хорошие, в зависимости от того, как он прожил жизнь. Рано или поздно за них приходится держать ответ.