Чтение онлайн

– Не откажусь.

Филипп почувствовал себя виноватым: умалчивать о чем-то – почти то же, что лгать. Если бы Брайан пошел сегодня с ним… Но не пошел, да и в любом случае мальчик вряд ли стал бы откровенничать с Алексой.

Господи, что происходит?! У него же никогда не было тайн от жены!

В полумраке Алекса казалась бледнее обычного, а волосы выглядели еще светлее, чем Филипп их помнил. А может, только в сравнении с румяной темноволосой женщиной?..

– Фил, ты выпил свое бренди залпом? Неужели так отчаянно нуждался в выпивке?

Он удивленно уставился на

пустой стакан.

– Да, наверное. У меня был тяжелый день. – На этот раз Филипп говорил правду. – Тодд слег с простудой, и мне пришлось самому иметь дело с режиссером программы.

– А как Брайан?

– Нормально. Мы поужинали гамбургерами… Потом он захотел посмотреть фильм по телевизору…

– Может быть, когда вся эта суматоха с проектом закончится, я сама слетаю в Лондон и выясню, не нужно ли что-то сделать для Пейдж.

Филипп почувствовал стеснение в груди. Прекрасно, она полетит в Лондон, еще куда-нибудь, может, на Луну – вот только выкроит время. А как же насчет ребенка? Но он слишком устал, чтобы поднимать эту тему сейчас.

– Пожалуй, мне пора спать.

– Звучит заманчиво, – сказала Алекса, беря с собой в спальню рюмку бренди.

В этот вечер они для разнообразия легли одновременно, и Филипп попытался заняться с Алексой любовью, благо бренди пошло ему на пользу. Он мечтал отдаться страсти и забыть обо всем, Алекса тоже была на взводе и достигла оргазма, как только Филипп к ней прикоснулся. Однако его снова ждало разочарование…

Алекса неуверенно спросила:

– Филипп, ты уверен, что причина не… физическая? Может, тебе стоит показаться врачу? Нужно выяснить, что нам делать…

– Я просто устал, – ответил Филипп более раздраженно, чем ему бы хотелось, быстро поцеловал жену и повернулся к ней спиной.

Он чувствовал, что потерпел поражение, но твердо знал, что его проблема не связана со здоровьем.

Диафрагма Алексы стала чем-то вроде барьера для его страсти, так же как ее карьера встала на пути беременности. В этот вечер, общаясь с Гейл и слушая, как она восторженно говорит о своей дочери, Филипп впервые со страхом подумал: а вдруг Алекса обделена инстинктом материнства и может упустить время, отпущенное природой?

Филипп не знал, что делать. Всякий раз, когда он пытался поговорить о ребенке, казалось, будто они с Алексой объясняются на разных языках. И все-таки он чувствовал, что так дальше продолжаться не может.

Алекса давно спала, а он все ворочался в кровати, тщетно пытаясь выкинуть из головы образ Гейл, ее развевающиеся черные волосы и прекрасные фиалковые глаза, сверкающие от непролитых слез.

Она обратилась к медсестре за стойкой.

– Мне нужно позвонить по междугородному телефону. Сыну. – На какую-то долю секунды Пейдж засомневалась, есть ли у нее сын, но медсестра кивнула, переписала себе на листок номер из ее записной книжки и указала на кабинку.

– Зайдите и ждите, миссис Барнс. Как только вас соединят, телефон зазвонит.

Пейдж нервозно перечитывала отпечатанное на компьютере письмо Брайана. Разве ее сын не слишком мал, чтобы обращаться с компьютером? Сколько же ему лет?

Десять? Нет, наверное, уже двенадцать. Пейдж вспомнила, как они праздновали в Уэльсе его одиннадцатый день рождения. Тим повез их в какое-то место с непроизносимым названием покататься на яхте. Они отлично провели время. Но… Тим умер и унес с собой все хорошее.

Пейдж еще раз перечитала письмо сына. У Брайана есть свой телевизор, стереосистема и «крутой» велосипед. «Надеюсь, тебе уже лучше… Я хочу поскорее вернуться домой…»

Хочет ли? Пейдж вдруг стало не хватать воздуха, показалось, что в кабинке слишком душно. Но если открыть дверь, медсестра решит, что она раздумала звонить. К тому же снаружи ждет какая-то толстуха, которая сердито смотрит на нее из-под широких бровей.

Пейдж снова быстро опустила глаза. Брайан выражается, как настоящий американец. Строчки письма стали расплываться перед глазами. Пейдж сглотнула слезы. Сыну гораздо лучше быть с Алексой и ее мужем, чем с ней. У Джеромов нет своих детей, зато есть куча денег, чтобы покупать мальчику то, что ей не по средствам. Джеромы – миллионеры, а она – всего лишь вдова подполковника. Не бедная, конечно, но и не богачка. И еще у нее был этот «срыв» – как будто она не человек, а какая-то старая машина-развалюха с неисправной линией подачи топлива.

Пейдж покрылась потом. Доктор Уэстон, видимо, считает, что ей стало лучше, хотя и не настолько, чтобы выписать из больницы. Если разобраться, она не очень-то и хотела выписываться, так как не была уверена, что сумеет справиться одна. Пейдж подумала о пустых днях в пустой лондонской квартире. У нее не было в Лондоне знакомых, за исключением других офицерских жен, но теперь она больше не жена.

– Возвращайся домой, – предлагала мать каждый раз, когда звонила по телефону. – Найдешь квартиру поблизости от нас, Брайан пойдет в школу, ты найдешь работу…

Но ее ужасала одна мысль о том, чтобы вернуться в Сиэтл. Пейдж боялась вновь оказаться рядом с родителями, не хотела терпеть вечную критику матери, равнодушие отца. В Сиэтле она всегда чувствовала какую-то подавленность. «Найдешь работу». Интересно, какую? Ведь Пейдж бросила колледж, не получила специальности…

«Если ты перестанешь заниматься музыкой, будешь жалеть всю жизнь» – так однажды сказала мать. Но Пейдж вовсе не жалела, что бросила музыку, которую просто ненавидела.

Телефон в кабинке прозвонил два раза. Она вздрогнула и вскочила, ее бросило в дрожь, по лицу заструился пот.

В трубке послышались какие-то щелчки и голос Алексы: «Алло, алло!».

– Это… Брайан дома? – пропищала Пейдж. Собственный голос казался ей страшно далеким и совсем чужим.

– Пейдж, это ты? Как я рада слышать твой голос! Да, Брайан дома, он только что вернулся из школы, сейчас поставит велосипед и подойдет. Как ты себя чувствуешь?

В голосе Алексы слышались тепло и участие, казалось, будто он звучит совсем близко, даже слишком. Пейдж почудилось, что она чувствует на щеке дыхание сестры. Она попыталась заговорить – и не смогла. Снаружи толстуха строила страшные гримасы, ее широкие брови становились все темнее и все больше.