Чтение онлайн

Зловещая картинка. Завешенное одеялом окно, керосиновая лампа на столе, запах свежевыпитого и страшное, с выкаченными глазами, лицо Пшибурджевского.

Я подошел к Костику, похлопал по плечу, а когда он, дернувшись, снял наушники, спросил:

– Ну как, старичок, наладилось?

Костик мотнул головой. Интересно, что он сейчас ловил - штаб в Симферополе, "ВВС" или "Новую Россию" из Москвы. И заменить-то его, гада некем...

– Здоров, капитан!
– Пшибурджевский изобразил что-то на манер пионерского салюта.
– Слыхал, бабу словили! Что, девоньки,

разыграем?

– Поговорить с ней сначала надо, поговорить. А потом уж и... посоветовал негромко Петрович. Он устроился уютней всех, в уголке. Сидел, укутавшись в телогреечку и посасывал самопалку. Автомат под боком, кисетик по рукой и табачок его пах не сушеным навозом, а очень даже хорошо. Хозяйственный мужик Петрович.

– Ух вы девоньки, шустрый какой!
– возмутился Пшибурджевский.
– Знаю я твое "поговорить"! Что мне из нее, холодец потом делать? Тебе старому она без надобности, а мне без ласки тоска! Моя последняя...

Он подробно и с удовольствием рассказывал про свою последнюю, "царицу любви", а я смотрел и пытался понять насколько он сегодня вменяем. Перманентный делирий, да... Редко до меня доходили его мысли - сюрные, гротескные картинки, напоминавшие обрывки плакатов на стенде в коридоре. Сивуха и бабы, кровь, изящная рюмочка из хрусталя и что-то приятное, связанное с ней, опять сивуха и бабы, но уже разможженные, пережеванные гусеницами, и снова сивуха, и огонь... Рожа у него была обгорелая, глянцевая, в шрамах и пигментных пятнах. Рассказывали, будто горел он в танке под Астраханью, но в подобное верилось слабо. Тот кто побывал под Астраханью - там остался и рассказать уже ничего не мог. Да и мало меня это интересовало. Сумасшествия в нем присутствовало не больше чем в остальных, а дело Пшибурджевский знал хорошо. Парни его просыхали редко, но дралась как камикадзе и из под гусениц у них не уходил никто.

– Ладно, - сказал я.
– Там посмотрим.

– Чего смотреть?
– весело сощурился Пшибурджевский.
– Чего тебе смотреть? У тебя, ух девонька! Ты ее по усмотрению пользуешь - хочешь спишь, а хочешь к стенке ставишь!

– Я не понял...
– откашлялся Потапов, но его перебил Шуров.

– Действительно, коллеги, дело серьезное. Коллега Петрович прав допрос необходим... А затем, приняв обоснованное решение... М-м-м... конечно можно и... Жесткость в отношении агентуры противника вполне допустима...

К "коллегам" я так и не привык. Эти новые обращения друг к другу... "Господа" в Москве, "братки" на Кубанщине, Запсибовские "товарищи", "коллеги". Слишком старательно он придерживался правил, чересчур подчеркнуто козырял военной терминологией и выправкой. Боялся, что примут за того, кем был он на самом деле - за бухгалтера. Бухгалтера, играющего кадрового офицера. Полжизни он мечтал стать командиром, отдающим приказы6 беспрекословно выполняемые. Он многих обманул, даже заседал со штабными в Симферополе. Потом, что-то у него там не сложилось, продвижка какая-то вышла и его придали мне начальником штаба. Мечта исполнилось и оказалось столь же далекой от идеала. Но обратную дорогу перепахали гусеницы тяжелых танков, оставив последнюю

память - шариковую ручку фирмы "BIG", которую он никогда не выпускал из рук Я читал его, как с листа... Конец Шурова виделся недалеким и однозначным. Не любили его ребята. А он того не замечал и продолжал переигрывать, обращаясь к ним не иначе как "эй, вы..."

Он рванет вниз по склону, к шоссейке, в надежде успеть, проскочить за дымом, за жирным дымом солярки... Киря медленно поднимет автомат, выстрелит, почти не целясь, и он, пробив кусты, покатится по склону все быстрее и быстрее, словно в плохих старых боевиках...

– Вот что, голуби!
– я мотнул головой, отгоняя картинку.
– Бабы - это класс! А что жрать будем?

Я подошел к столу и сел на свое обычное место, в торце. Хороший был стол, полированный и место достойное, президентское. До поры.

– А чего, кончилось?
– изумился Пшибурджевский.
– Недавно же Потапов реквизировал.

Он вдруг надулся и, побагровев, заревел:

– Воруете, суки! Ух вы девоньки, и так всю страну растащили!

Он матерился, хватаясь за пистолет, и орал, орал, мерно бухая кулаком по столу. Петрович, залез в кисет и принялся сворачивать новую самопалку. Шуров равнодушно чертил ручкой на клочке бумажки. Наконец Пшибурджевский затих.

– И что дальше?
– поинтересовался я.

– Все...
– он помотал головой, полез за пазуху и достал оттуда фляжку и рюмку.

– Да будет вам, - добродушно протянул из угла Петрович.
– Делов-то... Все ж свои, какие счеты? Чего, Потап, не выбил?

– А!
– Потапов досадливо отмахнулся.
– Нечего с них брать, нету там ничего! Сколько раз через них проходили!

– От так! От эт-то да! Умный ты умный, Потап, а дурак! Ласковый... Взять нечего! Ты потому и не нашел ничего, что так думал. Ничего, со мной сходишь я тебя поучу! Ходил-то куда?

– В Прибрежное. Это по шоссейке километров двадцать...

– Знаю, милый, знаю. Мы к ним в гости еще раз сходим. Они нас не ждут, уж я чую...

Петрович чуял, Петрович знал. До развала он крестьянствовал под Тамбовом. Он был хорошим хозяином. Все у него во взводе содержалось в порядке - патроны имелись, сальце, да и с самогончиком не бедствовал. С парнями своими останавливался в лучших хатах, опережая прочих и всегда им доставались лучшие бабы. "Хлопцы" слушались его беспрекословно, никому не доверяя, он набирал их сам из таких же колхозников. Ласковый, обстоятельный Петрович. И сынки его Петровичи-младшие - крепкие и несуетные как две капли воды походили на "батю". Прикажи - зарежут не раздумывая.

– Слышь, капитан, - Петрович повернулся ко мне.
– Ты Потапа-то с хлопцами пусти со мной. Пущай поучатся.

– Нет, Петрович. Давай-ка ты сам, народу мало.

– Ну смотри. Как знаешь...

Он смотрел на меня сквозь дым самопалки - веселый прищур, ласковая усмешечка в усах. Я помнил эту его усмешку...

Когда в июне мы брали тот поселочек... Приветное или как там его, селяне, изведенные непрерывными налетами и реквизициями, окопались на окраине и попытались не пустить нас дальше. Сутки отняли...