Бухта Туманов
Шрифт:
Синицын прислушивался к песне, и смутное ощущение какой-то загадки овладевало им. Почему так уверенно говорил Пак-Яков о гибели Мити Никуленко? Если он действительно видел Митю на Черной сопке, значит, он подходил близко к бухте и, значит, нарушил запретную зону… Но за каким чертом говорил он все это ему, Синицыну? Что-то здесь было неясно.
Он потратил целый день, исходил и излазил весь берег, едва не погиб в зыбунах, а что он узнал? Ничего. С чем пришел — с тем и ушел. Никто не знал, что случилось с беднягой Никуленко.
А спустя три дня часовой, обходя
Должно быть, он расшибся при падении со скалы на Черной сопке.
ПРОЩАНИЕ
Похоронили Никуленко на берегу бухты, неподалеку от места, где найдено было его тело. Небольшой холм был заботливо покрыт дерном и украшен цветами. На холме поставлен невысокий деревянный обелиск со звездой.
На похороны приехали Макар Иванович и Валя. Синицын увидел их, когда стоял в карауле у гроба. Полнокровное, красное лицо Макара Ивановича сделалось желтым, щеки опали, кожа на шее висела складками. Он медленно, но твердо подошел и остановился в изголовье гроба. По знаку капитана Пильчевского Синицин отступил, и отец стал в последний караул у тела сына.
Лицо девушки задрожало. Но она овладела собой и стала у гроба. У входа в палатку звякнули винтовки часовых, словно отдавали честь. И опять тишина, бледный свет, сочащийся в маленькие оконца палатки, и не умолкающий ни днем, ни ночью шум набегающих на берег волн…
Хоронили Митю Никуленко перед вечером. Гроб, сменяясь, несли на руках офицеры и матросы. Торжественно и красиво звучал траурный марш. Звуки его далеко неслись над водой. Небо над сопками горело последними красками заката. Розовый отблеск уходящего дня лежал на их вершинах, и синие тени — у подножий. Над бухтой медленно кружил белый орлан.
И все это: догорающая в небе заря, темнеющая, похожая на подкову бухта, окруженная с трех сторон сопками, мерный шаг моряков и звуки траурного марша,— все было исполнено красоты и говорило о силе и непобедимости жизни, хотя человек и смертен.
Кончились речи, гроб опустили в могилу, и ружейный залп прозвучал, как последнее прощание. «Прощай, Митя! Прощай, верный друг!» Синицын смотрел на холмик свеженасыпанной земли и не замечал, что на глаза все время набегает влага.
После похорон капитан Пильчевский увел Макара Ивановича к себе. Катер, который должен был забрать отца и дочь, еще не пришел. Пильчевский и Макар Иванович сидели вдвоем, и перед ними, по стародавнему обычаю, стояло вино, чтобы помянуть умершего. Но они не пили.
Макар Иванович потерял сына здесь, младший сын капитана Пильчевского погиб в Севастополе… Оба они уже немолоды, жизнь давно перевалила через зенит и клонится вниз. Но, как и подобает мужчинам, они не говорили об этом, а говорили о воине, вспоминали другую войну, когда они были молоды и,
Одна мысль не давала покоя капитану. Трудно было поверить, что сын Макара Ивановича, лейтенант Митя Никуленко, сильный и опытный таежник, мог оступиться и сорваться с обрыва как новичок. Может быть, кто-то повинен в его гибели? Но кто? В бухте нет никого, кроме старого корейца, и тот переселился на Песчаный Брод. Неужто Пак-Яков совершил преступление. Зачем? Затаил обиду и хотел отомстить за то, что его выселили? Но почему месть пала именно на Никуленко? И способен ли хилый старик одолеть силача-лейтенанта? Наконец, если даже допустить эту мысль, почему Пак-Яков не скрылся и так спокойно, приветливо встретил пришедшего к нему Синицына? Все оставалось неясным, непонятным.
— Много, много чего было…— тихо сказал Макар Иванович, отрываясь от горьких дум.
— Да, Макар. И не пристало нам…— Не договорив, капитан Пильчевский взялся за бутылку, наполнил стаканы и поднял свой: — Так помянем, Макар, добрым словом сыновей наших!
— Помянем, Павел,— еще тише сказал Макар Иванович. Словно тень прошла по его обветренному, просоленному морем лицу.
Они чокнулись, выпили вино и опять молчали, и снова неторопливо текла беседа.
А в это время Синицын и Валя в ожидании катера молча ходили по берегу бухты.
Уже наступила ночь. Но в бухте было светло от луны, которая поднималась над Черной сопкой. По воде протянулась лунная дорожка, а сопка казалась темнее, круче, и на ней отчетливо вырисовывалась в лунном свете, будто вырезанная, скала.
Вдруг девушка остановилась, обернулась к Синицыну:
— Почему вы не дождались Мити? Ведь вы условились с ним ждать там?— Она показала в сторону Черной сопки.
Что мог ответить Юрий? Только то, что он допустил ошибку и что если бы он знал… Девушка, не дослушав, зашагала дальше. Синицын шел следом, подавленный сознанием своей вины, которая теперь, после ее слов, казалась ему еще очевиднее.
— Вы тоже думаете, что Митя сорвался со скалы? — спросила Валя.
— Не… нет, не уверен,— запнувшись, ответил Синицын.
— А что? Что с ним случилось?
— Я сам все время думаю об этом. Но как узнать?
— Неужели нельзя?! — страстно, почти озлобленно воскликнула девушка.— Столько людей… и никто не знает!
— Валя!..— Синицын остановился, посмотрел ей в лицо.— Я узнаю. Даю вам слово!
Она не ответила, отвернулась и вдруг закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись от беззвучного плача.
Тишину ночи нарушил звук мотора — шел катер.
Он подвалил к временному причалу. Из него вышли два человека. Одного Синицын узнал по его высокой, молодцеватой фигуре. Это был начальник погранзаставы Бурков. Прибывшие подошли к Синицыну. И лейтенант Бурков, четким движением поднеся руку к фуражке, спросил, где капитан Пильчевский.
Синицын ответил, что капитан у себя. Заметив удивленный взгляд, брошенный пограничником на девушку (она стояла, отвернувшись, и вытирала глаза платком), Синицын пояснил, что это сестра лейтенанта Никуленко.