Будуар Анжелики
Шрифт:
— Но вы какая-то…
— Какая?
— Чужая, не моя…
— Человек принадлежит Богу, а не другому человеку.
— Тогда надо было идти в монастырь, а не замуж, — проговорил он довольно резко.
За этой размолвкой вскоре последовала еще одна, еще…
Барон поначалу пытался утешить себя тем соображением, что далеко не все женщины обладают бушующей страстностью и корить за ее отсутствие столь же нелепо, как осуждать чей-то малый рост или кривые ноги, но когда он узнал о том, что она втайне от него подарила кузену по
— Мадам, вы не вправе совершать подобные действия.
— Это мое приданое.
— Да, именно приданое, то есть данное мне в придачу к вашим прелестям! И распоряжаться им буду я!
— Считайте, что вы сами подарили мне тот дом.
— За какие заслуги?
— Я ваша супруга, и этим все сказано! Странный вопрос… Для чего же я тогда выходила замуж?
— Ах, так вы только за этим выходили замуж?!
В тот же день ее духовник завел с ним туманный разговор о Боговом и кесаревом, а затем осторожно поведал, что баронесса сетует на его грубые плотские домогания.
Вечером того же дня он лег с женой в кровать, поцеловал ее вялые губы, после чего она вытерла их платком и начала читать молитву, а он трижды хлопнул в ладоши.
В спальню вошли трое слуг.
— Вот что, мадам, — проговорил барон, — если вы полагаете, что брак — это всего лишь плата мужчины за обладание женщиной, то я, оплатив покупку, имею право распоряжаться ею по своему усмотрению, и пусть кто-нибудь скажет, что я неправ!
Он подал знак слугам.
Они насиловали ее всю ночь.
Вы думаете, что бедная женщина после этого утопилась в пруду? Приняла яд? Побрела куда глаза глядят?
Ничуть не бывало!
Утром она попросила оторопелого барона пожертвовать монастырю часть лесных угодий, которые, по ее словам, она честно отработала этой ночью…
Увы, благородные дамы и кавалеры, вспоминая Августина Блаженного, нужно заметить, что не стоит восхищаться тем, чем надлежит просто пользоваться…
Последние слова потонули в аплодисментах.
Подошла очередь Луизы.
8
— Не так давно, когда королевская резиденция еще не переехала в Версаль, а Лувр представлял собой вечно растревоженный муравейник, — начала она свой рассказ, — там проживала чета придворных: смазливая молодая жена и ее солидный супруг, пребывающий в том счастливом возрасте, когда все не только уже можно, но еще и доступно.
Каждый из них находил себе развлечения по душе и при этом жили они в мире и согласии, не ущемляя прав и не унижая достоинства друг друга.
Но дама все же не была образцом рассудительности и подчас, выходя из-под влияния супруга, совершала поступки, чреватые скорее хлопотами, чем радостями.
Так случилось и в тот раз, когда ей вздумалось приблизить к себе одного хлыща, почти совсем еще мальчишку, у которого в голове посвистывает ветер, но зато язык подобен псу, который сорвался
Надо заметить, что ни эта дама, ни ее супруг по взаимной договоренности не проводили ни одной ночи вне семейной спальни, а для развлечений использовали утренние или дневные часы.
При этом дама отдавалась своим любовникам исключительно в том положении, когда она располагалась сверху, чтобы, по ее словам, никто не имел оснований говорить, будто бы супруга маркиза N под кем-то лежала…
Но однажды случилось то, чего, казалось бы, никогда не могло произойти, и тем не менее…
Вернувшись вечером, по обыкновению, в свои апартаменты, маркиз N застал там юного фавна своей половины, который, лежа в его кровати, не выказал ни малейшего беспокойства при появлении законного мужа.
Жена, к удивлению маркиза, тоже держалась достаточно вызывающе, видимо, вдруг утратив ощущение реальности, — непонятно только, по какой причине.
Маркиз минуту постоял в раздумье, затем вышел и через несколько минут вернулся.
В спальне за это время ничего не изменилось.
Маркиз, ни слова ни говоря, разделся, подошел к кровати, схватил хлыща за волосы, поставил его на четвереньки и покрыл его так, как жеребцы на лугу покрывают кобыл.
Хлыщ, естественно, издавал вопли, мало напоминающие выражения удовлетворенной страсти.
А в довершение всего распахнулась дверь, и в спальню вошла целая толпа придворных, видимо, по предварительной договоренности с маркизом, который проговорил, продолжая накачивать хлыща:
— Extremis malis — extrema remedia [5] .
Рассказ Луизы получил самое горячее одобрение.
9
Шевалье де Грие отложил в сторону кочергу, которой он ворошил дрова в камине, и начал свое повествование:
— По воле несчастливой судьбы, занесшей над одним достойным юношей кинжалы сыновей его мачехи, страстно желавшей устранить законного наследника, он вынужден был бежать из родительского дома.
5
Для чрезвычайного зла — чрезвычайные меры (лат.).
Названые братья пустились в погоню.
Он вынужден был скрываться и запутывать следы подобно зверю-подранку, и это ему достаточно хорошо удавалось, однако в одном небольшом городке они едва не настигли его, но юноша, надев женское платье, каким-то чудом ускользнул от рук преследователей.
Поздним вечером он постучался в ворота имения графа Z. Его впустили и отвели к хозяину, элегантному господину средних лет с бородкой a la Lui и чувственными губами, выдававшими в нем либертена, что подтвердилось в самом скором времени.