Чтение онлайн

— Пал Ксанч рискует выпрыгнуть из штанов, — усмехался Санька, тоже, впрочем, неравнодушно следивший за ходом операции и принимавший активное участие в поисках очередной жертвы.

После падения стратегического колосса с нами бороться уже и не пытались. Верховное командование всех государств, пораженное катастрофическими потерями, оказалось полностью деморализованным. Зато журналистская братия переживала свой звездный час. Средства массовой информации заполонили репортажи самого скандального характера: разоблачения следовали мощным валом, благо, самому ведомству, попавшему на

зуб пятой власти, было не до того, чтобы расправляться с неугодными элементами по старинке. Соревнуясь друг с другом в измышлении причин странного апокалипсиса, обсуждению в прессе подвергались даже самые глупые предположения. Что самое интересное, среди них проскальзывали и близкие к истине, но всерьез они, конечно же, никем не воспринимались. Прагматичное, приземленное мышление человечества, погрязшего в своих ежедневных делишках, не привыкшего мыслить вселенскими категориями, за редким исключением, оказалось неспособным принять идею, которая напрашивалась сама собой: жить надо в мире и согласии!

Извращенное сознание, вскормленное бездуховным телевидением, проповедовавшим культ насилия, и перенесшим его на просторы Вселенной, не могло понять такой простой вещи, что, к примеру, инопланетяне — вовсе не обязательно страшные и кровожадные монстры, всей Галактикой почему-то вдруг ополчившиеся непременно на несчастную Землю, будто других планет во Вселенной уже и не осталось. Что Земля — рядовая планетка на задворках Галактики, каких среди обитаемых миров — миллионы! Человек сам взрастил в собственном сознании идею о своей исключительности, и, только потому, что она, эта идея, тешит его самолюбие, он был не в силах с нею расстаться.

Мир настороженно следил за нашими действиями и за благо воспринимать их результаты не торопился. Ждал, затаив дыхание, что всё непременно кончится общей погибелью.

Жертвы, конечно же, были. Но являлись, скорее, следствием неразумной реакции, а то и просто страха перед необъяснимым. Характеры у людей разные и, соответственно, реагировал каждый по-своему, что, порой, и приводило к неоправданным потерям. К примеру, те же военные корабли, снизу доверху напичканные смертоносным оборудованием, после его изъятия становились просто большими лодками, бесцельно блуждающими в океанских просторах. При их создании, в интересах устойчивости судна, конструкторами учитывалась каждая мелочь, а, обезображенные нашим вмешательством, они эту самую устойчивость теряли, и мы часто находили на следующих витках перевернутые кверху брюхом и покинутые экипажами корабли, вернее, то, что от них оставалось.

— Ничего страшного! — пожимал Пашка плечами. — Они знали, куда шли служить. Чай, не в санаторий! Да и не тонет оно, дерьмо-то!

Утешение, конечно, слабое, но успокаивало, что часто рядом с перевернутыми и полузатонувшими судами уже трудились спасатели. А если таковых не оказывалось, приходилось помогать: я бросал им на воду большой надувной плот, чтоб они на нем могли ожидать прихода помощи.

Вообще, всех нюансов нашей „уборки“ и не перечесть. Приходилось чем-то жертвовать, чтобы спасти мир, беременный Третьей мировой.

Конечно, многого мы не учли, вероятно, от излишней самонадеянности, а,

порой, и просто от глупости, что, в принципе, одно и то же, но дело было сделано: экономический потенциал военно-промышленного комплекса был подорван на корню…»

— Хочу тебе кое о чём напомнить, милый мой волшебник.

— Это о чем же?

— Какое сегодня число, не помнишь?

Я сморщил нос, делая вид, что усердно припоминаю. Потом сдался:

— Нет, не помню. Теперь все дни какие-то одинаковые.

Настя выразительно посмотрела на меня:

— Совсем опустился. Забурился в тропики, целыми днями валяешься на песке и ничего не делаешь. Вон, — шлепнула она меня по животу, — почернел, как головёшка.

— Насчет «ничего не делаешь» явное преувеличение, — лениво возразил я.

— То, что ты царапаешь своим огрызком вот эти жалкие бумажонки, — она пренебрежительно ткнула пальцем в исписанные листы, нещадно терзаемые ветром, — это еще ни о чем не говорит.

— Ну, а все-таки, — напомнил я, — что за день-то?

— Тридцатое декабря! — с вызовом произнесла она.

Я пожал плечами:

— Ну и в чем же криминал?

— Балда! Какой криминал? Новый год на носу! Я заинтересованно повернулся к ней:

— А что, есть какие-то особые пожелания? По-моему, тебе-то уж грех жаловаться: весь мир у твоих ног!

— Речь вовсе не обо мне. Что ты всю нашу несчастную Землю перевернул вверх тормашками, я и так помню.

Я хмыкнул, пропуская колкость мимо ушей, и спросил:

— Ну тогда о чем же?

— О давней традиции, которую мы с дедом старались не нарушать.

— С дедом?… Гм!.. Ну-ну, я слушаю. — Каждый Новый год мы радовали подарками самых обездоленных детишек.

— Ах, так вот откуда все эти легенды о Санта-Клаусах и Дедах Морозах! — улыбнулся я.

— Не ёрничай! — царапнула она меня своими глазами. — Я говорю о детдомах. И в первую очередь о том, где выросла я.

— Так в чем же дело? — Я встал и отряхнул с себя песок. — Показывай дорогу!

— Быстрый какой! — фыркнула она. — Надо сначала все обсудить.

— Я — весь внимание!

— Да перестань ты кривляться! — вконец обиделась она.

— Ну-ну! — Я присел с ней рядом и обнял за плечи. — Не дуйся! Мне очень интересно.

— Можно подумать! — хмыкнула она для порядка и продолжила нехотя: — Тут есть одно «но». Не нравится мне та форма, в которой дети всегда получали от нас подарки. Я много раз спорила с дедом по этому поводу, но он стоял на своем.

— И что же это за форма?

— Мы просто рассылали во все детдома (о которых знали, естественно) большие посылки с подарками. Но все эти посылки проходили через множество рук, воспитатели, нянечки старательно профильтровывали наши послания, и я уверена на сто процентов, что в результате детям доставались рожки да ножки.

— Как понять: «рассылали»? Что, при ваших возможностях нельзя было лично доставить все эти коробки?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! Мест, куда надо доставить эти самые, как ты говоришь, «коробки», очень, очень много!