Борисоглеб
Шрифт:
Глеб некстати щекотнул брата щупальцем. Борис дернулся.
– Ты что?! Разолью!
– Во надеремся, да? – хихикнул Глеб.
– Прибери свою конечность! Разливаю же!
Сознавая важность момента, Борис налил по полстакана. Поднял свой, посмотрел сквозь жидкость на свет, понюхал – так полагалось действовать, по его представлениям.
– Ну давай. За все успехи!
– Будем здоровы, Борька! – крикнул Глеб.
Они повернули головы брат к брату, что делали очень редко: ведь не было обычно никакой надобности глядеться как бы в собственное лицо – что они в нем не
Рты обожгло. Глотки. Пищеводы. Желудки.
Сделалось не до смотрений в глаза.
– Хватай скорей, закусывай!
Они захватили вилками по куску тушенки прямо из банки.
Никогда еще тушенка не казалась им такой вкусной. Говяжий жир потушил жжение, по телу пошло тепло. По телам.
Борис снова схватился за стакан.
– Давай еще. За наши фильмы.
– Будем здоровы, Борька! – отозвался Глеб.
Нежность к брату охватила Бориса. Ведь невозможно быть ближе двум людям, чем они. Роднее. Никакие муж с женой не могут быть такими родными, как они, ни у кого больше нет общей крови на двоих. А все остальное – тем более, общее. Потому и не стыдятся они брат брата ни в чем, как одинарные люди не стыдятся только самих себя.
– Слабые совсем эти виски, – сказал Глеб. – Американцы пить не могут.
– Это мы стойкие, – объяснил Борис, чувствуя еще большую нежность к брату, оттого что они стойкие – вместе. – Мы стойкие, потому что в нас кровь общая. В том вине тоже градусы были, а мы вообще не заметили. Мышка запьянела, а нам – хоть бы что.
– Давай поднимайся, вира помалу. Чайник кипит, бульон заварю.
Он никогда раньше так не говорил: «вира помалу», а сейчас вспомнил какой-то фильм. Про моряков. Красиво звучит, они теперь всегда будут так командовать, когда надо вставать: «вира помалу»!
Глеб сам одной рукой снял с полки кастрюлю, бросил кубики, залил из чайника кипятком. Хорошо у него получилось, не хуже, чем у Мышки.
Они снова сели.
– Надо было говорить «майна помалу», – догадался Борис. – Давай снова за фильмы. Чтобы самим писать, самим играть. Замкнутый цикл, как в экологии.
– И никаких отходов! – захохотал Глеб.
– Только мы неправильно пишем, – сказал Борис. – Будто брат брата убьет ради свободы. Злоба это, а нужно быть добрым. Нужно любить брата больше самого себя, понял? Так любить, чтобы освободить от себя брата. Отпустить его на свободу и счастье, понял?
– Как это – отпустить?
– А так это! Чего непонятного? Или ты окосел уже? А я только трезвее стал. Никогда еще мне все так ясно не было. Сказать профессору: «Вырежьте из нас двоих одного целого брата. Выкройте из моего матерьяла – дарю! А обрезки выбросьте». Вот так! А если он упрется в свою этику, тогда решить самому: прикончить себя, и тогда уж профессору придется выкраивать одного целого брата из двоих.
Они сидели как всегда плечом к плечу, сидеть иначе им было не дано, конструкция не позволяла. Но Борис именно сейчас с особой гордостью ощутил плечо брата. Сорок тысяч братьев не способны так любить, как он любит Глеба!
– Интересное кино! – икнул Глеб. –
Глеб счастливо захохотал.
– Ты не понимаешь! Надо любовь доказать. Высшую любовь. Любить брата больше самого себя. Все поймут, когда увидят.
Они были мужчинами – они пили, закусывали тушенкой из банки. Все по-настоящему. А если и сделать – по-настоящему?!
Сделать прямо сейчас! Чтобы Глеб потом описал в сценарии все как было – в точности! И жил бы свободно. Жил бы за двоих.
Написать о том, чего не смог или побоялся сделать на самом деле – занятие не для мужчины. Чистый онанизм – такое занятие. Надо сделать! А потом можно и написать. Или пусть другие напишут. Другой. Свободный Глеб. Одинокий Глеб. Наверное, ему будет грустно. Пусть помнит брата Борьку. Пусть поймет наконец, как Борька его любил. А что мечтал иногда о смерти Глеба, смерти брата… Нет-нет, и не мечтал вовсе. Просто играл сам с собой иногда. Сценарии придумывал.
Как они в последнем сценарии написали? Оба написали, хотя все-таки Борис придумал больше. Написали, что один брат другого обливает одеколоном или бензином – Юрий Юлия – и поджигает. Чтобы избавиться, чтобы освободиться. А надо – наоборот. Не брата, а самого себя. И не в сценарии, а в жизни.
Спирт очень хорошо годится. Чистый спирт. Кто еще употребит таким способом чистый спирт – за здоровье брата?! За свободу его и счастье! Вот он – всем тостам тост!
– Давай еще. За наше кино.
– Ага, интересное кино. Будем здоровы.
При очередном тосте брат к брату снова повернули головы, посмотрелись в лица – как в зеркала. Губы совсем близко – но никогда им не поцеловаться.
Каждый человек больше всего любит самого себя. Но сейчас Борис понимал, что они с Глебом устроены иначе, они так нераздельны, что и про Глеба он тоже должен говорить и думать: «Я!» Про Глеба и за Глеба.
И в освободившемся Глебе он тоже продолжит счастливую нормальную жизнь.
Когда Борис мечтал о смерти брата, мечтал даже убить брата, чтобы освободиться – он обманывал самого себя. О собственной смерти он мечтал подсознательно! Избавить от себя Глеба… Избавиться и самому.
– Слишком слабые эти виски, – хитро сказал Борис. – Не для нас. Двойную кровь не пробирает. Давай дернем спирта!
Ему одному бутылку «рояля» не открыть!
– Давай! – простодушно подхватил Глеб.
Вдвоем они дружно свернули «роялю» головку. Глеб как держал бутылку, так и не выпустил, пока не налил себе и Борьке – по очереди.
– А знаешь, Борька, – засмеялся он радостно, – мы неправильно называемся. Потому что мы не два брата. Пусть для кино, чтобы двойной гонорар, пусть для ихнего продюсера. Который платит, пусть для него два брата. А на самом деле мы – один. Мы – один, а? Один Борисоглеб! Как в школе раньше проходили: новая общность.
– Борисоглеб? – не то переспросил, не то вздохнул Борис.
– Борисоглеб! – счастливо подхватил Глеб.
– То-то и беда, что Борисоглеб.
Борька еще свой спирт не допил, а уже потянулся за бутылкой.