Бом - Бом
Шрифт:
«А какова природа чудесных способностей Джа-ламы и не из того ли они источника, что и могущество убырок? – возвращаясь к костру, внезапно озадачился Норушкин. – Манера наваждения у них отчасти схо...» Тут мысль его оборвалась, так как Николай увидел, что у костра, который бился на ветру в падучей, рядом с казаком сидит незнакомый человек в монашеской курме. Несмотря на буддийский наряд, происхождения гость был явно русского и внешне напоминал скорее дьякона, чем ламу, хотя лицо и голова его были бриты наголо. Лошади вели себя спокойно, поэтому невольно мелькнувшее подозрение – перекинутый убырка! – Николай отмёл.
– Позвольте представиться, – поднялся
– Бывший сотник Амурского полка Амурского казачьего войска поручик в отставке князь Николай Николаевич Норушкин, – отрекомендовался в ответ Николай. – А это... – Он указал открытой ладонью на Пахома.
– Мы уже познакомились, – мягко перебил Чапов.
– Чему обязаны визитом? – не совсем отдавая себе отчёт в нелепости вопроса, поинтересовался Норушкин.
– Меня послал к вам ширетуй – настоятель дацана. Вчера днём во время хурала он слышал третьим ухом, как где-то поблизости возятся чотгоры, которых местные казаки и крестьяне называют убырками. А потом мимо дацана проехали вы, и ширетуй третьим глазом увидел, как над вами, князь, парит светлый – сагаан-тенгри по-здешнему.
– Боюсь, без третьего полушария мне вашу речь не понять, Дементий Иванович.
– Понимайте светлого, князь, как ангела-хранителя высокого чина.
Норушкин и затянутый в курму монах присели у костра. Николай подробно оглядел диковинного гостя. Тот производил странное впечатление – простака и плута одновременно, как представившийся мёртвым жук.
– А что, позвольте узнать, агент Департамента полиции делает в дацане?
– Всяк служит отечеству на своём месте – там, где наиболее потребен, – с достоинством ответил Чапов. – Шестой год уже здесь. По легенде – прости Господи! – добровольно перешёл из православия в желтошапочную веру. Достиг, между прочим, немалых успехов в постижении восьмичленного пути, четырёх благородных истин и в благом уструении дхармы, принял полный обет посвящения и стал гэлуном, по-нашему – великосхимником. Молитесь за меня, святые угодники! – подняв глаза горе, быстро перекрестился секретный агент.
– Как же терпеть муку этакую? – угрюмо поинтересовался Пахом.
– Тяжко. Нет мочи справлять хуралы их басурманские, по ганьди палочкой тюкать, мантры и микчжимы их богопротивные талдычить, голову брить, чтобы волосы молнию не притягивали – креплюсь из последних сил. А что делать? Человек я служивый – присягал, как и вы, на верность государю. – Чапов выдержал паузу, после чего преобразился – перевернулся со спины и встал на лапки. – Рассказывайте-ка, господа хорошие, всё как на духу. Если кто вам здесь и поможет, так только я.
Не то чтобы Норушкин безоговорочно доверился агенту, но, не чувствуя с его стороны никаких магнетических влияний, был не прочь выслушать хоть какое-то вразумительное объяснение вчерашнему эпизоду. И он рассказал всё – и про кержаков, и про Джа-ламу, и про встречу с убырками, которые на самом деле чотгоры, что, в общем, один хрен, и про бедовую головушку Глеба, а рассказав и одновременно как бы вняв себе со стороны, подумал: «И вправду – что же я ищу в распахнутом пространстве?» Ответа не было.
– Джа-лама демонской силой силён, – сказал, выслушав Норушкина, Чапов. – Он тоже над вами светлого увидел,
– Какой им прок с меня? Я же не по их желтошапочному ведомству...
– Не скажите, князь, чёрная сила на все исповедания – одна. Разница чуточная – в оттенке. А сильные, которых вам Джа-лама явил, это те самые восставшие ангелы и есть – те, о ком Енох Праведный свидетельствовал. Их Вседержитель связал и в глубокие ямы низринул, ямы эти и зовутся башнями сатаны. Всего башен семь, но одна по известиям – чищеная. Та, где пребывал падший, что открыл людям горькое и сладкое, показал им все тайны их мудрости и научил письму и чернилам, черезо что многие согрешили, ибо сотворены люди не для того, чтобы чернилами закреплять свою верность, а не иначе как ангелы – чтобы им пребывать чистыми и чтобы смерть, губящая всех, не касалась бы их. Но с тех пор люди гибнут через своё знание – через чернила и бумагу смерть пожирает их. Апостол Андрей силою Господа нашего свергнул этого сильного ещё глубже – в самое вражье пекло, в самый ад.
При этих словах агента Чапова в голове у Норушкина из глухих безотчётных глубин наружу выскочила быстрая колючая искра – связующая догадка, способная прозреть тьму какой-то изначальной родовой тайны, – но Николай не удержал искру, и та потухла, ничего не озарив.
– А кто такие убырки? – спросил Норушкин. – То есть по-вашему чотгоры.
– Чотгоры, князь, а по-вашему убырки – злые духи, демоны, выпивающие у людей, совершивших десять чёрных грехов, души и поселяющиеся в их телах.
Что это за «десять чёрных грехов», Николай, стыдясь ложным стыдом обнаружить невежество, досадный «серый грех», спросить не решился.
– Так что рога и обугленные рожи – это так, своего рода маскарад, ритуальный убор, – продолжил Чапов. – Сущность же чотгоров – в их стремлении ко злу и служении сильным. Они в башнях сатаны в заветное время сильным путы послабляют. Известны им и кое-какие слова из того творящего языка, который мы в дацане всем нашим ламством заново воссоздаём – той речью мир стал, из неё вся существенность сплелась. Скажу больше: дело, собственно, не в языке – он, в общем-то, известен, – а в заклинании, в петушином слове, короче – в идиоматике. Говорят, она была открыта посвящённым ещё во времена царя Ньяти-цзанпо, а потом и ими утрачена. Из языка этого Господь у падших ангелов изъял глаголы, оставив только существительные и прилагательные, с которыми много каши не сваришь, так чотгоры теперь им глаголы, образно выражаясь, по словечку носят, а как все снесут, так сильные освободятся и на свой лад всё мироздание перелицуют. Вот и выходит – кто первым речью этой овладеет, тот и будет миру господин. Ну так что, есть мне резон во имя интересов российских здесь сидеть?
– А государю об этом известно? – спросил Николай.
– Я отчёты по своему департаменту направляю – ламе четвёртого тантрийского посвящения, их светлости князю Усольскому. А дальше – Бог весть. – Чапов помолчал, что-то про себя соображая. – Дело нешуточное – полагаю, непременно известно. Даже если государь и непосвящённый.
– Как же это вы допускаете, – опешил Норушкин, – православный государь – и с тантрийским посвящением?
– А что, по-вашему, я или князь Усольский не православные?