Чтение онлайн

Вздохнув с облегчением, Андрей припомнил старинный самурайский наказ: избежать позора нетрудно – для этого достаточно умереть. Вдогонку прерванным телефонным звонком размышлениям Норушкин заключил, что, мол, из всех людей японцы, пожалуй, самые муравьи...

– Вот что, Катя, – без обиняков сказал Андрей. – Я хочу искупить и загладить. Приезжай в гости.

– Не парься – нечего заглаживать, – серьёзно заверила Катя. – Я не в обиде. – И милостиво прибавила: – Адрес давай.

Андрей подробно рассказал куда и как, хотя хватило бы имени собственного и двух числительных: благо первый двор – не заплутать. Катя выслушала

и предупредила:

– Я не одна приеду.

Такой подлянки Норушкин никак не ожидал.

– А с кем?

– С попугаем.

– Это что, кличка такая?

– Это птичка такая. Она вчера ко мне в окно залетела.

– С попугаем можно, – разрешил Андрей. – Кота у меня нет.

Слегка прибравшись в спальне, Норушкин вернулся в комнату, которая была столовой, кабинетом и гостиной одновременно. Плюс ещё и мастерской.

Рассохшийся паркет под пятой Андрея не без фальши и как-то уж больно траурно сыграл своё деревянное «ай-лю-ли». «Надо бы дяде позвонить», – вспомнил Андрей. Ещё летом дядя Павел не в шутку занемог и до сих пор толком не оправился – что-то с сердцем/давлением/сахаром в крови. Кроме того, он чрезмерно похудел, так что худоба его вызывала неприятное чувство близкого – прямо под кожей – присутствия неодушевлённого скелета.

Норушкин позвонил.

Дяди дома не было. Со слов его младшей дочери (Андреевой двоюродной сестры), которая, впрочем, давно была на выданье и, судя по зримому сгущению её тени, уже подходила к той черте, за которой у девицы спелость переходит в перезрелость, для дяди Павла нашлась хорошая работа – утром за ним прислали шикарный автомобиль и он, кряхтя, уехал оговаривать оклад. Учитывая возраст, скверное здоровье, изрядную тугоухость, а также то, что дядя Павел до пенсии двадцать пять лет прослужил военным топографом и другой специальности не имел, новость выглядела просто сказочной. Словно заштатного перинщика подняли в должности и поручили перьями ангельскими набивать подушки.

И тем не менее это вполне могло случиться – вся жизнь дяди Павла была какой-то несказанной. Чего стоили одни его истории о годах «полевых» скитаний по всем этим тундрам-чащам-барханам-скалам и прочим кочкам-речкам, о ночлегах у костра – в палатке, спальнике и просто на нагой земле... А ревущий вездеход-амфибия, раздирающий гусеницами болотные мхи? А Новосибирские острова и «Ан-2» на лыжах? А плывущие через реку медведи? А росомаха, треплющая у палатки рюкзак с продуктами? А бьющаяся на блесне форель? А лебедь, низко летящий над карельскими камнями сквозь густой снег?

Ко всему, дядя Павел грешил стихами. Когда его внучка (Андреева племянница) впервые села на горшок, он разразился едва ли не поэмой:

Время двигает природу –

Крошке стукнуло полгода,

Крошка оседлала трон –

Здравомыслья полигон, —

и так далее строк эдак на четыреста шестнадцать. Самобытная фигура.

Однако гостью надо было чем-то потчевать.

Андрей вышел на Владимирский и пересёк его в неположенном месте, благо «пробка» позволяла. Сперва купил аршин

французской булки с хрустящей корочкой, потом заглянул в «Зелёный крест» и взял два салата в целлулоидных судках – «Русская Аляска» и крабовый. В низочке на углу Владимирского и Графского выбил в кассе килограмм охотничьих колбасок, две бутылки мерло и коробку шоколадных конфет с коньяком. Конфеты выглядели вместительными – граммов на тридцать каждая.

Пока шёл домой, думал о характерном различии архетипов смысла жизни у Востока и Запада. Запад видит смысл в цели, Восток – в пути. Между тем, казалось бы, нелепо искать смысл в цели, в то время как жизнь проходит не рука об руку с ней, а на пути к её достижению. Стало быть, куда важнее выбрать путь, чем наметить цель...

Тут Андрею в лоб, перебив движение мысли, с разлёта врезалась дурная осенняя муха. С изрядной долей вероятности факт этот мог свидетельствовать в пользу истинности столь странно прерванных раздумий.

Едва Андрей расчистил стол под посиделки, в прихожей прозвенел звонок.

За дверью стояла «пионерка» Катя («Да ей бы йогурту с крем-содой, а не охотничьих колбасок...»). Только теперь Андрей рассмотрел/почувствовал её по-настоящему: она была удивительно свежа, византийские глаза уголками едва не заползали на виски, тёмные зрачки сверкали в голубой радужке, рыжеватые волосы пахли легко и печально, чудесный турчанский носик... да что там! Ангел, сущий ангел!.. Прикосновение к ней выглядело кощунством.

Плечо Кати, покрытое какой-то пёстрой вытертой (павлово-посадский плат?) попонкой, топтал попугай вида царственного и необычайного: хвост у него был изумрудный, крылья алые, грудка с подкрыльями шафрановые, спина и голова бронзовые, а хохолок белый, как яйцо, да ещё два длинных белых пера на вершок торчали из зелёного хвоста.

– Слушай, – сказал Андрей, пропуская Катю с попугаем в квартиру, – а он тебя случайно э-э... не метил?

– Было дело, – призналась Катя. – Я только к тебе собралась, а он раз – и готово. Куртку мне испортил. Вакса у него такая ядовитая – джинсу разъела. Пришлось переодеться, а ему, вон, соломки подстелить. – Катя показала на плечо с павлово-посадской ветошкой.

– Легко отделалась. Могла ожог получить – отметину бессрочную, на всю жизнь, как тату.

– Откуда знаешь? Орнитолог, что ли?

Попугай, подняв цветистыми крыльями ветер, перелетел с девичьего плеча на спинку стула, цепко ухватил перекладину чешуйчатыми лапами и, в расчёте на публику, побалансировал на полированной жёрдочке, помогая себе уравновеситься разведёнными махалками.

– Это мой попугай, – сказал Андрей. – Наследственный.

– Да ну! – хлопнула ресницами Катя. – А я его как раз тебе хотела подарить. Вместо фенечки и фотографии. Надо же, как он ко мне удачно...

– Его оракулом счастья зовут. Он ещё в пору Наполеонова нашествия от предков моих стреканул. Без малого двести лет скитался. – Андрей повернулся к попутаю. – Ну что, попка? Вот ты и дома. Завтра пойдём тебе клетку и зёрнышки искать.

– Хорошая телега, – похвалила Катя. – А не боишься, что он тебе до завтра всю мебель своим гуано изрешетит? И потом, «оракул счастья» – звучит как-то отстойно. Давай его лучше Мафусаилом назовём.

Андрей посмотрел на пристёгнутое к запястью ручное время.