Боевое братство
Шрифт:
— Излишняя чувствительность, — мрачно бросил Калисо.
— Черви тоже обладают чувствами. Но никто не сомневается, когда режет или пилит их на части.
— Это мое призвание.
— Люблю поговорить об этике, — пробурчал Феникс. — От Бэрда не дождешься никаких философских рассуждений.
Хоффман с беспокойством глядел, как «Джек», жужжа и вибрируя, словно кухонный комбайн, разворачивает манипуляторы под днищем «Броненосца». Операция показалась слишком долгой, и полковник все время ожидал, что черви вернутся и начнут второй раунд. Но через несколько минут «Джек» выбрался из-под машины,
Феникс нагнулся и осмотрел детали:
— «Джек», они все безопасны по отдельности, верно? Давай отвезем их Бэрду. Ему понравится. — Он махнул рукой в сторону «Броненосца». — Тогда вперед, на базу!
Тяжелая ночь заканчивалась, и Хоффман вряд ли согласился бы повторить ее завтра. Но солдатам приходилось переживать подобные моменты день за днем. Было время, когда он и сам знал, что это такое. Мысль о том, что он мог об этом забыть, ужаснула Хоффмана.
"Я старею. И очень быстро.
А я должен иметь право смотреть им в глаза".
— Высадите меня сразу за кордоном охраны, — сказал Хоффман. — Хочу прогуляться по городу пешком.
— У вас в ноге немаленькая дыра, сэр, — возразил Дом. — И вы уже далеко не юноша.
— Спасибо, что напомнил, Сантьяго.
— Ладно, сэр. Но если вы пойдете пешком, я тоже пойду.
— Если он пойдет, он может упасть по дороге, — добавил Феникс. — Так что я тоже сойду с машины вместе с ним. Калисо, подбрось нас за линию поселений бродяг.
Калисо пожал плечами. Совершенно очевидно, что все они считали полковника чокнутым. А ему просто хотелось некоторое время провести на свободе, вдали от кабинета и кабины БТРа или «Ворона». Ему хотелось вдохнуть свежего воздуха. И ему не нравилось, что они оторваны от остальных людей, живущих своей повседневной жизнью.
И еще он хотел посмотреть, как штатские — не бродяги, а настоящие граждане, защищать которых он считал своим долгом, — отнесутся к нему и его бойцам.
— После вас, сэр, — сказал Феникс таким тоном, словно обозвал его идиотом.
ХАСИНТО; ТРАНСПОРТНЫЙ ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ
В Хасинто они добрались уже на заре.
— Кажется, я уже согласился бы съесть ту жареную собаку, — признался Дом. Хоффман изо всех сил старался идти самостоятельно, но Дом и Маркус бережно поддерживали его с обеих сторон под локти. Дом понимал, как скверно должен чувствовать себя полковник, хромая к дому, словно древний старик. — И запить парой литров кофе.
Они как будто попали в другой мир. По ту сторону кордона даже бродяги старались передвигаться с предельной осторожностью. А внутри безопасной зоны еще существовали дворники и бригады техников, которые пытались воспользоваться относительным спокойствием и привести в порядок хотя бы центр города. Люди здесь обходились без выбросов адреналина, сопутствующих ежеминутным усилиям остаться в живых среди сражений. В городе даже пахло не так, как во внешнем мире. Дезинфицирующие средства, скошенная трава, горячий хлеб в ближайшей булочной — все эти мелочи говорили о том, что в мире, находящемся на волосок от гибели, до сих пор сохранились островки
Прохожие на улицах останавливались, чтобы посмотреть на них. Дом сознавал, что его бронекостюм, как и у остальных, покрыт потеками крови, внутренностями и выделениями червей. Он ждал язвительных замечаний в свой адрес по поводу неряшливого вида, но люди просто откладывали лопаты и щетки и вытягивались в струнку, стараясь выказать свое уважение, а потом начинали аплодировать.
Их отношение потрясло Дома. Он едва не прослезился. И пытался убедить себя, что расклеился от усталости.
— Пивной бар, — произнес Маркус, оглядывая улицу. — Вряд ли придется здесь выпить еще когда-нибудь…
И так было на всем их пути через город. Рабочие утренних смен, идущие на фабрики и заводы, останавливались, чтобы похлопать солдат по спине. Одна женщина — лет тридцати, очень симпатичная, но ничего общего с Марией — подошла к Хоффману и наградила его поцелуем в щеку. А полковник был скорее шокирован, чем польщен таким знаком внимания.
— Вы ее очаровали, сэр, — пошутил Дом. — Это все из-за вашего мундира.
— Это правда? — Женщина смотрела на них с восхищением, — Они разбиты. Мы наконец победили проклятых тварей.
— Я не знаю, мэм, — ответил Хоффман. Он все еще соблюдал правила приличия. — Время покажет. Мы можем только продолжать убивать червей, пока их совсем не останется.
Мысль об окончании войны не задержалась в голове Дома. Но все же хорошо было пройти по улицам, посмотреть, насколько горожане отличаются от военных, ощутить единство с обычными гражданами. Теперь они увидят, что солдаты не зря получают расширенный рацион. Хоффман знал, что делает. Бойцы выглядели устрашающе, и так же ужасно от них воняло. Кровь, пробитая броня, щетина на щеках, ошметки убитых червей — все это куда убедительнее говорило об их готовности защищать человечество, чем любые плакаты Коалиции.
И восхищенные приветствия горожан были не хуже любых медалей. Дом не так уж часто встречался с соотечественниками в безопасной зоне, и ему полезно было вспомнить, как они выглядят и чем их мир отличается от его реальности.
— Надеюсь, ваше уличное представление стоило того, что вы разбередили рану, полковник, — сделала ему выговор врач, когда Хоффман наконец добрался до лазарета. Доктор Хейман была едва ли не вдвое старше Берни, а терпения в ней оказалось во столько же раз меньше, и она поднимала ногу Хоффмана для осмотра точно так же, как ветеринар поднимает копыто лошади. — А вы, сержант, сейчас же отправитесь на анализы. Вы хоть представляете, какие инфекции могут проникнуть в организм, если фекалии червей попадут в открытую рану?
Маркус пожал плечами и прикоснулся к ссадине:
— Хорошо, мэм. В будущем я постараюсь не стрелять им в живот.
Такое высказывание для Маркуса означало, что он в отличном состоянии духа и даже весел. Дом решил, что может оставить его на попечение врачей, а сам направился к главной казарме. Свои дальнейшие действия он расположил в таком порядке: после очистки основной грязи с бронекостюма принять душ, потом съесть самый плотный завтрак, какой только поместится на тарелке… А затем отыскать Берни, пока она не передумала.