Бисквитка
Шрифт:
Ох, нелёгок путь к купеческим вершинам! Можно и на каторгу загреметь, за грехи чужие. За всеми ведь не уследишь. А людишки жадные бывают, с умом неразвитым, корыстным.
Пытаясь уйти от неприятных мыслей, Иван Дмитриевич поднялся к супруге. Послушал, прижавшись ухом, тихую потайную жизнь маленького существа, что вот-вот появится на свет. Оттаял, заулыбался. Любу поцеловал и нежно руку её погладил. Вот где счастье!
В её спальне уже всё к родам готово, убрано и вычищено. Постельное бельё, салфетки, полотенца, свивальники лежат наготове в стопках, кровать на середину вытащена, чтоб удобно было со всех сторон
– Дома останешься?
– спросила Любовь Гавриловна, - или ещё по какой надобности ехать надо?
– Надо, Любонька, надо. Но попозже. С Лаврентием уговорились поужинать, хочет поговорить. О чём, мне пока неведомо.
– Ну, братец твой поболтать любит, может, и просто так вызвал, ради встречи. Кланяйся ему и Аннушке от меня, скажи, что здоровья им желаю, и прибыли в делах. Слушай, Ваня, - сменила она тему, - а правда, что купчиха Семыгина сильно развернулась в последний год? Вроде бы в новый дом переехала. Сказывают, дом просто загляденье. И внутри, что царские хоромы.
– Ну да, проходил как-то мимо, видел. Дом из красного кирпича фигурной кладки, с обтёсом. Солидный. На втором этаже сама живёт, внутри не был, врать не буду, а весь первый этаж под свои магазины обустроила. И сбоку кофейня маленькая. Как от бремени избавишься, сил наберёшься, я тебя туда отвезу - сама всё увидишь.
Она согласно покивала:
– Скорее уж…
Конечно, ей, деятельной и любящей общение, скучно сидеть в четырёх стенах. Да ещё столько ограничений терпеть. Но иначе нельзя, ведь внутри у неё Господь творит душу и тело малыша, а значит, и ей надобно о своей душе заботиться, удерживая себя от раздражения, зависти и гнева. В одиночестве делать это куда проще. Не дай бог, дурное подумаешь, так у дитя родимое пятно появится.
– Скучно мне, Ванечка, - пожаловалась она, - сил нет. Рукодельничать нельзя. Если иголку в руки возьмёшь, то дитя может в пуповине запутаться. И вязаньем можно вред нанести. Вот сижу, только журналы, где картинки с природой, листаю, чтоб ребёночек спокойный был.
Тут в дверь экономка постучала.
– Иван Дмитриевич, - сказала она, - будьте добры, спуститесь вниз, там для Ташиной комнаты мебель привезли, принять просят.
– Ну наконец-то!
– обрадовался он, - Любонька, отдыхай, а я пойду взгляну, что там челябинские умельцы настрогали.
Во дворе возле подводы, с накрытой рогожей от мокрого снега мебелью, уже топтался Николаич, муж людской кухарки, что варила обеды для обслуги. Незаменимый он человек, потому как любая домашняя работа, требующая мужских рук, вся на нём была. И поломку любую исправит, и дров наколет, и корзинок из прутьев наплетёт, да так, что любо-дорого смотреть.
Ежели трезвый, конечно.
За сноровку и смекалистый ум терпел Дареев его запои, что случались почти что каждый праздник. Если тот в подпитии на глаза попадался, конечно, поругивал, обещал розгами выпороть и со двора прогнать. Но ни разу своего обещания не исполнил. Жалел.
У каждого свой изъян имеется.
Переговорив с приказчиком, что мебель привёз, Иван Дмитриевич повёл его в дом, чтоб окончательный расчёт держать, а Николаичу с подсобниками распорядился подводу разгрузить.
– Да
Проходя мимо кухни, Иван Дмитриевич услыхал, как кухарка, растапливая самовар красной меди, жалуется горничной:
– Нет, ну ты подумай! Осенью покоя нам не давал - шипел. Дошипелся, что нянька померла, царство ей небесное. Так ему мало. Опять шипит, да громко так, как к беде большой. Господи, спаси нас и помилуй!
Иван Дмитриевич только плечами пожал, не уловив связи между шипением самовара и нянькиной смертью.
Ну и бабы, всякой ерунде верят!
10. К вечеру того же дня посыльный принёс пакет с фотографиями.
Любовь Гавриловна, питая склонность к стильным причудам, ещё неделю назад распорядилась отвезти Ташу в студию фотопортрета. Как раз к тому времени портниха сшила для неё и куклы одинаковые сине-белые платья в модном матросском стиле. Это она в одном дамском журнале подсмотрела и загорелась идеей сделать такие же снимки, чтоб ребёнок и игрушка выглядели похоже.
С нетерпением разорвав упаковку, извлекла из пакета стопку карточек (заказала с запасом, чтобы родственникам подарить), все в модном коричневатом цвете, сепия называется. Из шести вариантов больше всего понравилась та фотография, где и дочка, и кукла сидят на бархатном диванчике с изогнутой спинкой. То ли свет падал так удачно, то ли мастер «выпустил птичку» в самый подходящий момент, но Таша получилась сама словно куколка - светлые кудряшки, робкая полуулыбка, неподвижная поза, а игрушка выглядела совсем как живая девочка.
Забавно вышло, попробуй угадай: где кто!
Не откладывая в долгий ящик, скоро будет не до посланий, она разложила фото по конвертам и надписала кому отправить, а для оставшихся карточек решила красивые рамки заказать. Одну, предположила Любовь Гавриловна, непременно супруг заберёт, чтобы в своём кабинете на стол или в шкаф поставить, у него семейных фотографий уже целая коллекция образовалась. Для другой найдётся место в её собственной спальне, а остальными неплохо бы украсить стены в детской.
Комнаты в доме изначально располагались анфиладой, что на первом этаже, что на втором, но потом по решению супруга некоторые помещения для большего удобства сделали изолированными, хотя сквозные арки кое-где сохранились, в том числе и в новой детской, которая почти уже готова, не считая некоторых мелочей.
Любовь Гавриловна, укутанная от сквозняков в шерстяные косынки, даже силы нашла, чтобы на минутку туда заглянуть перед самым переселением и осталась почти довольна увиденным. Всё новое: обои, покрытые японским лаком от влаги и грязи, в широкую полоску - бежевое с голубым; мебель, обтянутая жемчужно-серой тканью с затейливым растительным рисунком (среди тонко прорисованных травинок вперемежку с цветами - порхают пёстрые бабочки); вот только шторы слишком простого кроя, и без рисунка. Если бы она сама выбирала, то непременно взяла что-нибудь повеселей, а так по причине собственной неповоротливости пришлось довериться Геничке с Миной, привыкшим к скучным, невыразительным расцветкам.