Чтение онлайн

Сесть за стол переговоров, поделить сферы влияния. В крайнем случае, подстелить соломки в преддверии грядущих неприятностей!

А сейчас Его Величество влез в войну потому, что не умеет просчитывать ситуацию на десятилетие вперёд! За французские и британские кредиты, которые возвращались обратно необыкновенно быстро и без особой для нашей страны пользы…

… а эти — радуются! Они видят не гробы и разрушенную экономику, а медали и ордена, Проливы и репарации! Идиоты…

… обыватели, каких большинство. Не способные думать самостоятельно, зато не имеющие иммунитета к излучениею башенк публикациям в прессе

и словам общественных деятелей.

— Долой немцев! — взвивается над толпой ломкий юношеский басок, и в стеклянную витрину летит булыжник, разбивая её на тысячи осколков. Короткая заминка… и радостный рёв толпы, которая вдруг поняла, что — можно!

— Долой! — парнишка в поддёвке взобрался пол плечами товарищей наверх, и булыжником сбивает висящую над дверью вывеску. Всё это как-то очень лично… с такой ненавистью к вывеске, что оторопь взяла.

В полусотне метров от меня погромщики ворвались в магазин готового платья и хапают, хапают… Какой молодец испитого вида затеял переодеваться в новенькое, ничуточки не смущаясь прохожих и своих грязных кальсон, где как в поговорке «Спереди жёлтое, сзади коричневое — не перепутаешь!» Переодеваясь, он хохочет истерически и производит пугающее и одновременно жалкое впечатление.

— … я иудей, господа! Жид! — слышу истошный вопль, — Не немец! просто фамилия похожая! Я Цукерман! Цукерман! Спросите образованных господ, это не немецкая фамилия!

Содрав кепку с головы, прижимаю её к лицу и выдыхаю. Не могу слышать все эти крики… но и не слышать их не могу!

— А что я могу… — уговариваю сам себя, а потом делаю шаг, другой… но порыв мой напрасен. Погромщики, рассадив аптекарю нос, ушли прочь, не тронув более ни аптеку, ни владельца.

— В кои веки при погроме выгоднее быть иудеем! — всхлипывая и смеясь одновременно, говорит пострадавший, стараясь не закапать кровью пиджак.

— Минуточку… — бесцеремонно задрав ему голову, смотрю на зрачок, — Я не врач, но что-то мне подсказывает, что у вас сотрясение мозга, любезный…

— Иуда! — охотно представляется тот, счастливый просто от того, что он — жив! Жив! — Иуда Цукерман к вашим услугам, благородный юноша.

Помогаю ему зайти в аптеку, а там аптекаря подхватывает какой-то мальчик, без лишних слов помогая тому уйти в заднюю комнату.

— Стой! — тот замирает, — Краска есть?

Не отвечает… тонкая фигурка, согнувшаяся под тяжестью навалившегося на него аптекаря, явственно ожидает удара в спину, смерти… но никак не помощи!

— Краска! — повторяю я, — Напиши на двери или на бумаге «Проверено, немцев нет!»

Молчит. Стоит и косится, в глазах ненависть. Я для него такой же погромщик, как и все остальные…

Послушал он меня или нет… а и чёрт с ним! Помогать людям, которые этого не хотят, я точно не собираюсь!

Стало вдруг душно и тошно, я выскочил из аптеки. По улицам всё ещё идут погромщики. Это не сомкнутые колонны с единым предводителем, а бандочки мародёров, рыскающие как крысы. Пока осторожные, не переступающие некую черту.

В глазах — патриотизм и восторг людей, которым вдруг — дозволили! Это не то чтобы официально разрешённое мероприятие, но некую отмашку сверху полиция получила, «Не мешать!»

Погромщиков много меньше, чем видел до войны в колоннах демонстрантов, но тогда полиция,

войска и казаки весьма успешно разгоняли их. А ныне… значит, можно! На улицах только полицейские, а казаков и войска не видно в принципе, и что-то мне подсказывает, что я их и не увижу!

Много брезгливых взглядов на погромщиков, но много и одобрительных. Подчас очень неожиданно. Так, пожилая дама явно из интеллигентной среды экзальтированно поприветствовала «Настоящих патриотов», а проходящий мимо заводской рабочий мазнул по ним неприязненным взглядом, сплюнул, и подняв воротник пальто, поспешил дальше.

— Бей немцев! — весело закричал какой-то маленький гимназистик из проезжающей мимо коляски, перегнувшись так, будто захотел выскочить и поучаствовать в таком весёлом занятии. Нарядно одетая дама, очевидно мать, тут же одёрнула его.

Но по улице, будто повинуясь его словам, начали разлетаться стёкла под градом булыжников. А чуть погодя погромщиков стало чуть больше, и они начали вышибать двери, вырываясь в помещения.

Стараюсь не смотреть… я не герой, весь мой героизм закончился на Цукермане, так вот получилось. Сдулся… от чего мне стыдно и тошно. Понимаю, что тринадцатилетний мальчишка ничего не сможет сделать погромщикам, но… тошно.

… кого-то выкинули из окна второго этажа, окровавленного, в хорошем костюме. Шевелится, пытается встать… и уже спешит городовой, угрожающе шевеля усами дуя в свисток. Это — черта! Убивать — не позволено!

Отступились… из окон мат вперемешку с молитвами. Погромщики выбегают, пряча за пазуху добычу. Потом уже вижу — в узлах и вовсе по простецки — в руках! Добыча иногда такая, что оторопь берёт. Дамские шляпки, венские стулья… ну куда тебе?!

Потом всё это за бесценок разойдётся по ломбардам, а что-то останется на добрую память потомкам. Смотрите, какой у вас был лихой и добычливый отец и дед! Трофейный стул!

Видеть эту вакханалию патриотического погрома стало до того тошно, что я отправился домой. Идти назад по знакомым проулочкам накоротке не рискнул, потому что бьют иногда не по паспорту, а по морде, а она у меня в русские стандарты не очень-то вписывается.

Раз уж занесло за каким-то чёртом на Мясницкую, решил выйти на Сретенский бульвар, и оттуда уже вернуться в Милютинский переулок, где меня знает каждая собака, и где я свой, а погромщики — чужаки.

На Сретенском тихо. Как ни в чём ни бывало, ходят трамваи и проезжают коляски с нарядно одетыми дамами и кавалерами. Лишь изредка, как-то очень торопливо и по крысиному, пересекают бульвар погромщики, пугаясь пристального внимания и открытых пространств.

Сильно разболелась голова, и я заспешил домой, уже не пытаясь думать, анализировать и смотреть по сторонам. Добрался без приключений, и уже дома, когда я мылся в ванной, догнала вдруг мысль, что это ведь — только репетиция!

За окном кружит запоздалая и сырая мартовская метель, завьюживая крупные хлопья мокрого, липкого снега. Ветер сильнейший, злой, порывистый, так что иногда под его воющими ударами дребезжат стёкла в оконных рамах и всё кажется, что вот сейчас они вылетят, и вьюга ворвётся в квартиру, кружа в танце крупные, чуть ли не с пол ладони, снежинки.