Без названия
Шрифт:
Обработав передний край, минометные батареи противника перенесли огонь в глубину, и стена черного дымного пламени отсекла окопы от второго эшелона, от тылов, от всего мира, оставив людей с глазу на глаз с войной.
На этот раз в атаку пошли королевские гвардейцы. Они шли в полный рост под бравурную музыку - впереди, спотыкаясь, семенили аккордионисты.
– Мне бы такую гармонь, - вздохнул Сеня-Сенечка, ослепленный перламутровым блеском.
– Так в чем же дело?
– спросил Гасовский, щелчком сбивая с рукава кителя какую-то пылинку.
– Не стрелять! Я кому говорю?
– Он свирепо посмотрел на Сеню-Сенечку, щелкнувшего затвором винтовки.
А
– На бога берут, сволочи, - сказал Костя Арабаджи, поправляя бескозырку. Разве усидишь в окопе? Сейчас он даст им прикурить!..
Следом за Костей и Нечаев перемахнул через бруствер. Но Гасовский не спешил. Достав флягу, он прополоскал горло и только тогда уже рванул из кобуры пистолет.
– За мной!..
– крикнул Гасовский, в два прыжка опередив Нечаева. Он даже не оглянулся. Знал: за ним катится волна бело-голубых тельняшек.
Но гвардейцы не приняли боя. И не побежали. Черт бы их побрал! Они просто плюхнулись на землю, залегли, и тогда из балки, которая шла поперек поля, хищно, урча моторами, поползли танки.
Нечаев остановился в растерянности. Как же так? И другие остановились тоже. И кто знает, что бы с ними случилось, если бы кто-то, опомнившись, не крикнул:
– Назад!..
Нечаев не помнил, как снова очутился в окопе. Сердцу было жарко и тесно. Выходит, их обманули, выманили из окопов. Он посмотрел на Гасовского. Как же так?
Лицо Гасовского было белым. Он смотрел вперед, и Нечаев, проследив за его взглядом, увидел, что не всем удалось вернуться назад. Тут и там посреди поля мелькали черные бескозырки, и по ним, и по беретам королевскихгвардейцев, не разбирая, где свои, а где чужие, длинными пулеметными очередями хлестали танки.
– Та-а-нки!..
– кто-то захлебнулся собственным криком.
– Ну и что? Танков не видел, что ли?
– спросил Гасовский.
Он уже пришел в себя. К нему вернулось прежнее спокойствие. Одернув китель, он вылез на бруствер и уселся на нем, словно на пригорке, свесив по ту сторону свои длинные ноги. Затем, театрально щелкнув крышкой портсигара, он небрежно бросил в рот папиросу и попросил, обращаясь к тому самому матросу, который минуту назад истошно орал "Та-а-нки!..", а теперь держался руками за голову:
– Подай мне спички, мой юный друг!..
Несколько секунд матрос смотрел на Гасовского, а потом, вздрогнув, полез в карман за спичками. Он вынул коробок и замахнулся, чтобы бросить его лейтенанту. Но не успел. Гасовский сказал насмешливо:
– А ты их подай. Нечего спичками кидаться, это тебе не гранаты.
Матрос покорно полез на бруствер.
– Садись, покурим. Чтоб дома не журились, как говорят в красавице Одессе, - произнес Гасовский и потянул матросу раскрытый портсигар, под крышкой которого белела какая-то фотография.
– Нравится?
– Хороша...
– пробормотал матрос.
– И я так думаю, сказал Гасовский, затягиваясь "Северной Пальмирой".
– Между прочим, это Любовь Орлова. Слышал про такую? Она играет в кинофильме "Цирк".
Казалось, он не прочь потравить. Но он продолжал следить за танками. Ползут, проклятые... Так просто их не остановить. И тут он увидел, что за танками идет пехота. Только это были уже не королевские гвардейцы. Солдаты, которые шли, были в рогатых касках и серо-зеленых мундирах с высоко, до локтя закатанными
– Фрицы пожаловали, - сказал Гасовский с недоброй усмешкой.
Он положил рядом с собой две "лимонки" и длинную гранату РГД. Затем выплюнул недокуренную папиросу.
– Кончай перекур!..
Нечаев вместе с Белкиным бросились к нему. У них тоже были гранаты. Стоит выдернуть чеку и...
– Спокойно, мальчики, спокойно...
– остудил их Гасовский.
Танков было штук пятнадцать. Они рассыпались веером, стреляя из пулеметов и пушек.
Но вот перед одним из них словно из-под земли вырос матрос в тельняшке, и Нечаев узнал Костю Арабаджи, которого раньше потерял из виду. На какую-то долю секунды Костя застыл. "Задавит же, черт полосатый!" - с тоской подумал Нечаев. Но Костя уже пригнулся и прыгнул, провалившись под землю, а танк, споткнувшись о что-то невидимое, вздрогнул и окутался дымом. Он еще попробовал приподняться на задних траках, чтобы прыгнуть вслед за Костей, но так и застыл. Из него вырвались языки пламени.
– Так, один уже готов...
– констатировал Гасовский. И вдруг радостно крикнул: - Гляди, живой!..
Бескозырка Кости Арабаджи вынырнула из дыма. Костя бежал, размахивая руками, бежал зигзагами, низко пригибаясь к земле, а за ним, угрожающе урча, гнался другой танк, который обошел подбитую машину, ставшую грудой железа. Длинными очередями танк старался отрезать Костю от окопов, он гнался за ним, чтобы раздавить его своими гусеницами.
– За мной!
– крикнул Гасовский.
Нечаев вскочил. У него была только одна граната, и он швырнул ее под левую гусеницу, и вдруг увидел, что танк завертелся на месте, стараясь развернуться и отыскать обидчика, чтобы рассчитаться с ним за все. И Нечаев подумал: "Амба!.." Он был один перед этим танком, видел только его и, чувствуя свое бессилие, заплакал от обиды и отчаяния, размазывая по лицу грязные слезы. Откуда было знать ему, что еще кто-то считает этот танк "своим" и что этот кто-то уже швыряет в него гранату за гранатой? А тут еще другие матросы, установив тревогу "дегтяря" на бруствере, принялись хлестать короткими очередями по смотровым щелям железного чудовища. Но Нечаев не видел этого. В бою всегда бывают минуты, когда человек остается один.
Но уже в следующее мгновение Нечаев увидел Якова Белкина и скорее почувствовал, чем понял, что спасен, что танк уже мертв, а он, Нечаев, жив и будет жить всегда, вечно, до тех пор, пока рядом с ним будут Гасовский и Белкин, Сеня-Сенечка и Костя Арабаджи, будут потные, возбужденные люди в бушлатах, фланелевках и грязных тельняшках. И когда он почувствовал это, его глаза стали сухими и он увидел еще один танк, который подминал под себя землю.
– Утюжит, гад!
– крикнул Сеня-Сенечка.
– Ложись!..
Столкнув Нечаева в окоп, он прыгнул на него и придавил к земле. И в ту же минуту небо над ними потемнело, стало железным и черным, а потом, когда танк перевалился через окоп, опустело, и в этой пустоте прозвучал голос Гасовского:
– Вперед, морячки! Полундра!..
Нечаев и Сеня-Сенечка вскочили. Немцы!.. Нечаев размахнулся, опустил приклад на зеленую каску, снова размахнулся и снова ударил. Его тоже ударили чем-то тяжелым, огрели по спине, но он даже не почувствовал боли. Это была работа. Тяжкая военная работа. Так валят деревья, хекая от натуги, вкладывая в каждый удар обиду и отчаяние, надежду и злость. Работа, которую делают молча.