Чтение онлайн

Берег открылся утром. Это Одесса, его родная Одесса. Удалая, бесшабашная, неунывающая даже в горе, пропахшая бычками и терпким молдавским вином. Лестница, колоннады, дома... Только что это? Дома, которые раньше радовали своей белизной, теперь были покрыты струпьями грязных пятен. А окна!.. Где они, веселые одесские окна, испокон веку отражавшие тихую, ласковую синеву неба и моря? Кто-то замарал их черной краской.

– Камуфляж, - сказал Костя Арабаджи.
– А городок, видать, ничего.

Одессу Костя видел впервые и старался потрафить

дружкам-одесситам. Славный городок!.. О Клавке Костя уже забыл. Сейчас он представлял себе, как пройдется с друзьями по Дерибасовской, как они заваляться в "киношку", как Нечаев познакомит его со своей сеструхой, а Яков Белкин, родивщийся в "самом центре Одессы", на Молдованке, пригласит его на смачный обед. А почему бы и нет? Ведь фронт, говорят, проходит чуть ли не в городе, и они всегда смогут отлучиться из окопов на пару часов. Костя еще не представлял себе, что такое фронт.

А Нечаев подумал, что для него война по-настоящему начинается только теперь. "Днепр" миновал Воронцовский маяк и подходил к причалу, который выдавался далеко в море.

Причал был забит какими-то станками, машинами, повозками, ящиками, тюками и бочками - не протиснуться, не пройти. Причитали женщины. Плакали ребятишки. Сдавленно ржали, шарахаясь от воды, гнедые битюги. Казалось, будто весь город снялся с места. Шум был такой, как на Привозе.

Пахло морем, потом и кровью: на носилках молча лежали раненые. И хотя стрельбы не было слышно, и небо над причалом было прозрачно-чистым, глубоким, именно этот стойкий и душный запах войны ежеминутно напоминал о том, что Одесса стала фронтовым городом.

Спустили трап. Нечаев чуствовал, как он пружинит под ногами. Потом, ступив на прочный бетон причала, он вздрогнул.

– Бра... за-курить не... най-дется?..

Голос шел из бинтов вокруг черного обуглившегося рта. Приподнявшись на носилках, какой-то усатый моряк смотрел на него в упор.

– Возьми.
– Костя Арабаджи опередил Нечаева и протянул моряку мятую пачку.
– Где тебя так?

– Под Чебанкой. Ты помоги, руки у меня...

Костя вставил раненому папиросу в рот. Спросил:

– Чебанка, Чебанка... Где это?

– Близко, - хрипло ответил Нечаев. В его памяти снова возникли белые гуси в белой пыли.

– Слышь, санитар. Никуда я не поеду, - сказал он.
– Видишь, после двух затяжек сразу полегш. Ты отпусти меня, как друга прошу.

– Турок!
– огрызнулся санитар.
– Куда тебе воевать в такой чалме? Тебе в госпиталь надо. Подлечат тебя, заштопают, тогда и вернешься. Сам мне потом спасибо скажешь.

– Не хочу!.. Не дамся!..
– Раненый рванулся и как-то сразу обмяк.

– Вот видишь, - сказал санитар.
– Ты полежи, браток. Пройдет.

Нечаев и Костя отвернулись. В глазах раненого была тоска.

От студенческого общежития, в котором временно разместился отряд, до его дома было что называется рукой подать. Один квартал, затем поворот, еще квартал, и вот ты уже во весь дух, перепрыгивая через

ступеньки, взлетаешь на третий этаж и нажимаешь на обитую жестью (чтоб пацаны не ковыряли) кнопку звонка, и тебе открывает мать, и ты бросаешься к ней...

Есть такая улица Пастера, может слышали? Нечаев жил наискосок от театра, бегал через дорогу в школу-семилетку, а потом в спортзал "Динамо" и на водную станцию, а по вечерам проподал в цирке. Четырехэтажный дом, в котором он жил, ничем не отличался от других. Он был намертво покрыт глухой масляной краской, на его пузатых железных балкончиках пылились фикусы, а когда спадала дневная жара, хозяйки отодвигали занавески и свешивались изо всех окон, чтобы посудачить. Обычный дом с широкими карнизами, по которым разгуливали коты, с гофрированными жалюзи над витринами "мужского салона", пропахшего вежеталем, с залатанной черепичной крышей, которую Нечаев в детстве облазил вдоль и поперек, Единственной его достопримечательностью было прохладное парадное со стенами "под мрамор", с цветными церковными стеклышками в стрельчатых окнах и широкой лестницей. Каждого, кто входил в это парадное, как крестом, осеняла стеклянным фонарем однорукая Венера (по вечерам в факеле горела электрическая лампочка), но Нечаев и его друзья относились к богине без почтения, и к ее нижней губе постоянно был прилеплен влажный окурок. Курящая Венера!.. Она имела легкомысленный вид.

Люди, тесно населявшие весь дом, жили легко и весело. Кого там только не было! Греки, молдоване, поляки, цыгане... А в цокольном этаже вместе с болонками обитала даже француженка - престарелая мадемуазель Пьеретта Кормон, бывшая бонна, работавшая воспитательницей в детском садике. Но по праздникам все распевали одни песни - задумчивые и тихие, бойкие и гневные песни той ласковой земли, которая зовется Украиной и которая стала для них второй родиной. Ведь дома стоят на земле. И люди, даже если они моряки, тоже живут на земле.

Отец Нечаева долго плавал на судах Добровольного флота, ходил из Одессы в Геную и на Корсику, а потом, женившись, осел в Одессе и стал работать в порту стивидором. В доме он поддерживал флотский порядок. В простенке между окнами у них висели круглые судовые часы в медном корпусе, надраенном до солнечного блеска, а над кушеткой красовалась картина "Синопский бой". Когда-то, когда Нечаев был совсем маленьким, у них жил попугай, оравший по утрам "Полундр-р-р-а!..", но потом опустившую проволочную клетку поставили на шкаф.

У Нечаевых были две комнаты. Высокие, с лепными потолками и мраморными подоконниками.

После того, как отца не стало, там еще долго пахло крепким трубочным табаком. Кроме матери, к вещам отца никто не смел прикасаться. Однажды, когда сестренка Нечаева Светка - второпях, не иначе - присела на стул, на котором обычно сидел отец, мать молча поднялась из-за стола и вышла из комнаты, а он, Нечаев, впервые в жизни поднял на Светку руку, влепив ей пощечину. И Светка не огрызнулась, промолчала.