Без названия
Шрифт:
– Ладно, сказал он. Разрешаю. Только быстро.
Они бросились к вещам, которые были свалены в кучу. Костя ликовал. Им возвращают морскую форму, понимать надо!.. Он знал, он чувствовал... Когда-нибудь и им должно же было пофартить!..
О будущем он не думал. Война уже научила его не загадывать так далеко.
А Нечаев смотрел на капитана-лейтенанта. У того на кителе тускло блестели нашивки. Уж не тот ли это моряк, который его разыскивал? Ему слово в слово припомнился рассказ соседки по квартире. Но тогда этот капитан-лейтенант
– Нечаев? Так вот вы где оказались!.. А мы вас искали. И в Севастополь пошел запрос.
– Мне соседка сказала, что приходил какой-то моряк, - ответил Нечаев.
– Но я не знал...
Но о том, что его, очевидно, принимают за кого-то другого, он не успел сказать. Капитан-лейтенант отошел и, сказав что-то штатскому в кепочке, пошел в штаб. Тогда Нечаев повернулся к Гасовскому. Хоть руку пожать напоследок...
– Не поминай лихом, лейтенант, - сказал он.
– И ты...
Они обнялись. Нечаев сунул руку в карман и вытащил отцовскую трубку. Гасовский на нее всегда облизывался. И хотя это была единственная память об отце, Нечаев протянул эту трубку Гасовскому.
– Возьми...
– Ну что ты, мой юный друг...
– как можно равнодушнее постарался сказать Гасовский.
– Я ведь папиросы курю. И вообще собираюсь бросить это дело. Надо беречь здоровье.
Почти насильно вложил он трубку в руку Нечаева.
– Живы будем - не помрем, - сказал он.
– Еще встретимся, Нечай. И пустим эту трубку мира по кругу.
Тогда Нечаев повернулся к Белкину:
– Прощай, Яков!..
Но тот буркнул, не поднимая глаз:
– Бувай!
Под пепльным небом душно тлел сентябрь. Деревья стояли недвижно. Трава под ними была жухлая, жесткая. Нескошенная, она низко стлалась по земле.
Кабина полуторки задевала за ветки акаций, стоявших вдоль дороги, и они со свистом хлестали по ней.
Потянулся пригород.
Нечаев, Костя Арабаджи и Сеня-Сенечка лежали в кузове на брезенте, растянутом поверх кипы флотских брюк, бушлатов и фланелевок. Костя курил и глазел по сторонам. Он вглядывался в пустые окна, ощупывал взглядом груды кирпича и опрокинутые афишные тумбы. Он был как пришибленный. Неужели это и есть красавица Одесса?..
Впереди пусто ржавели трамвайные рельсы.
Нечаев же смотрел только на это рельсы, покорно ложившиеся под полуторку, и думал о том, что за последний месяц город стал каким-то другим. В начале августа он был еще веселым, шумно готовился к обороне, его окна как бы с удивлением прислушивались к далекому орудийному гулу, тогда как теперь это был хмурый фронтовой город, привыкший к ежедневным бомбежкам, унылым очередям за хлебом и водой, к прогорклому дыму пожарищ. Улицы-морщины избороздили его постаревшее и осунувшееся лицо.
И были эти морщины черными от копоти и пыли.
А полуторка не останавливалась.
О том, куда они едут, можно было только
– Сказанул!.. Мы-то не водолазы...
– вмешался Сеня-Сенечка.
– Это еще ничего не значит. Водолазов тоже ищут. А я, между прочим, уже надевал медный котелок...
Рассеянно прислушиваясь к их голосам, Нечаев отмалчивался. Не все ли равно? В порт - так в порт. Война была теперь везде. И на суше, и на море. И ей не видно было конца.
Между тем машина свернула вправо, проскочила мимо чахлого скверика и захрохотала по булыжнику.
– Это какая улица?
– спросил Костя Арабаджи.
– Преображенская, - ответил Нечаев.
И тут же подумал: "Вот и спорам конец". Порт остался в стороне. Но он не рискнул сказать об этом.
– А это что?
Машина проехала мимо вокзала и мягко покатила по Куликовому полю. Теперь Нечаев забеспокоился. Куда гонит шофер? Они уже проехали весь город!..
Но Костя и сам понял.
– Везет, как утопленнику, - сказал он со вздохом.
– Слышь, Нечай!.. Чует мое сердце, что я опять не увижусь с твоим знаменитым дюком Ришилье. Несет нас нечистая сила...
И дался ему этот памятник. Нечаев спросил:
– Ты можешь помолчать?..
И вдруг они увидели море.
Оно лежало далеко внизу, и берег круто падал в голубую беззвучную пустоту. Машина шла почти по краю обрыва, за который судорожно цеплялись темно-оливковые кустики дрока и пыльные акации. Сквозь их ветки и поблескивало море.
Но сейчас море не светилось, не играло на солнце. На унылом латунном блеске не было ни дыма, ни паруса. Да и берега, знакомые Нечаеву с детства, успели как будто одичать. На станциях Большого Фонтана стояли пустые заколоченные киоски. Это были те самые киоски, в которых, как помнил Нечаев, всегда весело торговали хлебным квасом и пивом, халвой и баранками. И вот... На каменных оградах домов пухло лежала свалявшаяся пыль. И такими же дымчато-пыльными были гроздья перезревшего винограда "дамские пальчики", свисавшие через ограды.
По верандам опустевших дач бегали ящерицы.
Людей не было.
Дорога словно бы висела над морем в пустоте неба. Под нею, далеко внизу, лепились друг к другу заброшенные рыбачьи курени. Раньше, когда хазяева уходили в море, эти курени охраняли мохнатые цепные псы, а на крутых склонах в мудром одиночестве пощипывали горькую травку старые козы. Раньше... Но ушли люди, и берег опустел, одичал, и стойкий запах жаренной на прогорклом масле скумбрии и ставриды выветривался из остывших летних печей, и все вокруг выцвело, поблекло.