Чтение онлайн

— Да. Знаете, батюшка, я, честно говоря, читал только детскую Библию.

— Значит, настало время взять в руки, пусть и такие, — отец Алексий кивнул на гипс, — Священное Писание. Я вот каждый день понемногу читаю. Это как родниковой воды испить, как чистого воздуха глотнуть.

— Но вы сказали, что моя история похожа на вашу ? Расскажите!..

— Представь себе, в школе я занимался парашютным спортом, удачно всё складывалось. Я мечтал поступить в Рязанское военное училище воздушно-десантных войск. Слышал о таком?

— Слышал.

— И поступил! И всё было хорошо...

— Как по маслу?

— Точно. Но на третьем курсе во время одного из тренировочных прыжков я неудачно приземлился,

повредил позвоночник. О дальнейшей службе не могло быть и речи. Никакое лечение, никакие тренировки не помогли бы. Точка и всё! Ни про какого Маресьева врачи и слышать не хотели. Я тогда думал, что жизнь моя на этом кончилась. Мечта в буквальном смысле разбилась о землю.

— Да... не позавидуешь.

— Не знаю, сколько бы продлилось моё безысходное отчаяние, а самое главное — я не понимал, почему так произошло именно со мной? Были ребята, у которых всё получалось много хуже, чем у меня. А они могли вновь и вновь подниматься в небо, с гордостью нести службу и называть себя десантниками. А я вдруг оказался на обочине, — отец Алексий на миг замялся, снизил голос на полтона: — Только тебе говорю, никому не скажешь?

— Никому.

— Я тогда неумеренно пить начал. Это у русского человека блажь такая — горе заливать. Но было ли горе-то? Так вот, преподавал у нас один легендарный подполковник. Он побывал на всех войнах, в том числе тех, которые называют локальными конфликтами. От наград у него левый борт кителя перетягивало. И когда я собирал уже вещи, ехать домой, он пришёл ко мне и сказал: «Знаешь, Алексей, самое страшное в жизни это не то, что произошло, а когда не знаешь почему. Я столько похоронил товарищей, что всякий раз, когда я думаю, что мне плохо, я вспоминаю их близких: жён, матерей, детей. И мне становится стыдно, потому что им хуже, чем мне. Однажды я услышал одну важную мысль, которая теперь всегда со мной: есть три главные тайны — когда мы умрем, отчего мы умрем и где мы будем после смерти». Где вы это услышали? — спросил я. «На проповеди», — ответил он. «Вы что, верующий?» — «Конечно, — удивился он моему вопросу, — как же можно выбирать работу, на которой каждый день нужно быть готовым умереть, и не быть при этом верующим? А знаешь, что слово «служба» лучше всего соответствует только двум профессиям: военной и священника?» Так, Василий, я оказался в духовной семинарии... А бекар — это ты интересно придумал... Ниже нельзя и вверх тоже. Я разовью твою мысль — вверх можно, но в меру посильной гармонии. Кажется, я не нарушил правил музыки, применяя их к правилам духа?

— Нет! Всё точно! У меня даже рифма родилась: если есть Икар — будет и бекар! Я бы так не смог мысль подвести и сказать.

— Смог бы, просто нужно немного опыта.

— Мой отец воевал в Афганистане, и когда мы приезжаем в город, он всегда идёт в церковь и заказывает там молебен за упокой. И всегда жалеет, что не все его погибшие сослуживцы были крещены. Он рассказывал, что сам крестился после войны, когда вернулся домой. А вы молитесь за тех, кто когда-то с вами учился?

— Обязательно. И за победу, и за упокой. Некоторые из моих друзей погибли на Кавказе. И не только за них, а за всё российское воинство надо молиться.

— Хорошо, что вы пришли, — признался Василий, — мне намного легче стало. Теперь не кажется всё таким бессмысленным.

— Вот и слава Богу, а мне ещё надо с соперником твоим повстречаться. Ничего не имеешь против? — вопросительно вскинул брови отец Алексий.

— Нет, да и как я могу возражать. Может, ему даже нужнее, чем мне.

Соперник пришёл в этот день последним, когда Василий всеми правдами и неправдами отпрашивался у Сергея Ивановича домой.

Брагин хмурой тенью нарисовался в палате, молча сел на табурет у кровати Василия. Прежде

чем сказать что-либо, он сидел некоторое время, опустив голову. Так и начал говорить в пол:

— Вась, я так не хотел. Участковый сказал, что ты не стал писать заявление, хотя Гордеевы готовы выступить свидетелями. Отец мне выговорил, что заступаться не будет… Короче, можешь сломать мне руки. Вот, — и в подтверждение он вытянул вперёд руки, кончики пальцев заметно подрагивали.

— Вить, ты же знаешь, что я этого делать не буду, — ответил Василий.

— Да, стрёмно получилось. Я себя таким дерьмом чувствую. Макс тоже хотел прийти. Но его отец запер. И правильно. Самое поганое то, что ничего исправить нельзя. Отец мне сказал: никаких тебе институтов, пойдёшь в армию. Я думаю, правильно. А тебе что врачи говорят, сможешь играть?

— Они не знают. Наверное, так, как играл, уже не смогу. Буду сочинять. И буду много работать.

— Слышь, Вась, если чем надо будет помочь, можешь в любое время на меня рассчитывать.

— Ладно.

Снова повисла неловкая тишина. Каждый думал о своём. В какой-то момент Василию вдруг показалось, что это не Брагин ему, а он Брагину изломал жизнь. Даже совестно стало. Не такое ли чувство выгоняло русских женщин на улицы, когда мимо шли этапом колодники? И подавали им еду или одежду — кто что может, хотя вчера каждый из этих угрюмых, закованных в цепи людей мог вынести всё вчистую из их небогатых домов, ударить ножом или топором, снасильничать... Надо спросить об этом у отца Алексия.

8

В июне Василий уже мог играть токкату и фугу ре-минор Баха, не очень ровно, но уже цельно. Руки, как раньше, не летели, более того, некоторые пассажи давались через боль. Между делом он мял в руках теннисные мячи, которые привезла Изольда Матвеевна, и эспандеры, добытые отцом. Невзирая на предоставленную директором отсрочку, он пошел сдавать выпускной экзамен в музыкальной школе по специальности. Отыграл так, как это мог сделать любой среднестатистический ученик, но ему поставили явно завышенную «пятёрку». Хотя все, в том числе сам Василий, понимали: это за прежние заслуги. Зато после обязательной программы он порадовал и учеников, и преподавателей двумя новыми произведениями: сонатиной, которую написал специально, чтобы разрабатывать руки, и фортепианным ансамблем, исполнив его в четыре руки с Аней.

Аня тоже сдала экзамен на свою заслуженную «пятёрку». Теперь им оставалось главное: окончить общеобразовательную школу. Изольда Матвеевна продолжала заниматься с обоими, готовя к консерватории. Василий нацелился на теоретико-композиционный факультет, Аня — на фортепианное отделение.

В июле Морозовы и Гордеевы, внимая просьбам детей, вместе выехали на юг. А остаток лета Василий ходил к отцу Алексию, чтобы поближе познакомиться с церковным пением.

Поздней осенью пришло письмо от Брагина, который лежал в ростовском госпитале после ранения, полученного на Кавказе. Сам он писать не мог, поэтому за Виктора это сделал сосед по палате.

«Здравствуй, Василий! У меня всё хорошо. После учебки попал в разведроту, а это очень почётно. Правда, повоевать толком не пришлось, да и реальных боёв теперь не так много. Не поверишь, к нам сюда приезжала группа «ДДТ» и Юрий Шевчук. Хорошие ребята, настоящие мужики. Они уже не в первый раз приезжают. Дали концерт. Знакомые песни подпевала вся дивизия. Слышал ведь: «Что такое осень?..» А вокруг действительно осень! А когда он пел «это всё, что останется после меня», пацаны даже плакали. Были и новые песни. Классно! Говорят, ещё приедет «Любэ». А я сразу вспомнил про тебя и твою музыку. Знаешь, здесь даже классику бы слушать стали, я представил, как бы ты мог сыграть, и все наши парни тебе бы аплодировали. А я бы гордился.