Чтение онлайн

– Сона, она дерется как дикий вепрь. Мне это не нравится.

– Почему, дорогой? Она тоже воин, она должна уметь постоять за себя на случай, если тебя не будет рядом.

Давид отвернулся и долго смотрел в окно.

– Я уважаю твою силу, Сона. Я горжусь тобой. И да, Елочка перерастет тебя – она не будет бегать от вампиров, как мышь от кошки. Но я никогда не позволю себе забыть, какой ты была раньше, – пусть даже это выдуманный по рассказам образ, несколько фотографий, и то, что я чувствую глубоко в себе. Ты не можешь запретить мне этого – любить и за силу, и за слабость. Да, моя женщина будет сильной и мудрой – Елочка должна быть как ты, сильнее тебя… Но я бы хотел, чтобы она была как Соня, а не как Она. Не спрашивай меня, почему я так думаю. Я не знаю, как правильно, но когда-нибудь смогу тебе объяснить.

По нашим меркам Елочка была еще совсем ребенком, но ее уже определили женой Давида. У наших детей должно быть будущее: и пары, и семьи, и дети. Из-за нашего поколения, разбившегося

об вампиров на ошметки, преемственность могла пострадать, утраченную модель семьи следовало латать, и лучше было взять надежные образцы. Мы возрождали институт брака искусственно, не изобретая велосипед, а припомнив некоторые порядки патриархата. Елочку Давиду выбрала я, точнее, не совсем так. Начну эту историю с самого начала.

Нетрудно догадаться, что Матерью Елочки была Ель, получившая это прозвище за свою могучую комплекцию задолго до того, как мы заметили в ней странные, но такие желанные нами всеми изменения. В материнстве Ель была страшна, но ко мне она питала особую слабость (впрочем, до сих пор ее собачья преданность несколько меня утомляет). Во время родов двум из отцов (причем один из них был и отцом биологическим) удалось как-то подступиться к ней, чтобы проконтролировать процесс, а меня позвали уже в конце, когда младенец кричал. Его нужно было обмыть, проверить дыхательные пути, запеленать и отдать обратно Матери. Я оказалась в Храме случайно, но кстати. Отцы решили, что, учитывая доверие, которое питала ко мне Ель, новорожденного следует вручить мне. Елочка орала, не переставая – страшно, надрывно, как еще не кричал ни один ребенок у нас в общине. Когда мне передали ее в руки, я посмотрела на нее и чуть не уронила от неожиданности. Елочка замолкла и смотрела мне в глаза не мутным младенческим взглядом, а сверлила двумя буравчиками внимательных зрачков, так, как будто уже была профессором. Она смотрела так, будто я еще с прошлого века должна ей полтинник и никак не отдаю. Мы смотрели друг другу в глаза, и тут мне все стало понятно – я и правда должна была ей кое-что ценное, кое-что, чем дорожила больше жизни. Если до тех пор, и меня, и моих современников еще мучило множество вопросов о том, как будут наши дети, выращенные одиночками и кочевниками, строить семьи, то теперь в моей голове все встало по своим местам. Елочка уже родилась, точно зная, что ей принадлежит Давид. Ей не нужно было просить кого-то о нем, не нужно было никому ничего объяснять (включая его самого). Она была ему предназначена, и это знание родилось вместе с ней и внутри меня. Как послание откуда-то свыше…

За логоса серпом – простор словоблудия. Под даром терпком, Как дичь на блюде я… Прости в бессмертие Меня безмолвное, И справедливою отрежь мне мерою Ступень церковную, Я, Отче, Верую. Юля Гавриш

Тема рождения детей была для нас со Львом болезненной. Больше всего на свете я ненавидела вопросы о детях. Врать Соня не любила, а говорить правду не было смысла – даже муж меня до конца не понимал. Животный страх перед беременностью и родами поселился во мне еще в детстве, по крайней мере я обнаруживала его в себе с того момента, как осознавала и помнила. Все началось с кошмаров в период созревания и прогрессировало вплоть до момента, пока эти проклятые кошмары не стали грезиться мне наяву. Первое видение посетило меня еще задолго до встречи со Львом и тем более с Ритой – лет в двадцать с небольшим, когда я переживала свою первую несчастную любовь. Впрочем, любовь была вполне счастливой, была бы – если бы не эти проклятые видения. Как и любая влюбившаяся девчонка, я мечтала только об одном: выйти замуж за объект мой страсти и нарожать ему кучу малышей. Но что-то пошло не так. Чем сильнее я влюблялась, тем больший ужас испытывала перед собственной зависимостью, невозможностью совладать с собой, неизбежностью слияния нас в одно целое. Иногда я казалась себе лисой, которая, попав в капкан, отгрызает себе по живому лапу, лишь бы спастись из плена. Как же было больно – убегать от того, к кому тянет все твое существо, и как, наверное, это было странно наблюдать со стороны. Мне казалось, что мир сужается, что мысли бегут в моей голове все быстрее, что весь мир вокруг пытается мне что-то объяснить, подать знак. Что-то неминуемое и ужасное как будто зрело и крепло внутри меня вместе с моей любовью. Что-то могущественное и древнее, разбуженное случайно выполненным мной ритуалом, хотело вырваться в мир.

Однажды ночью я проснулась от того, что моя квартира наполнилась голосами множества людей, которые о чем-то спорили. Я начала прислушиваться и вдруг поняла, что все эти голоса раздаются не в пустой квартире, а в моей голове. «Ну здасьте, приехали – шизофрения», – уныло поставила я себе диагноз. Тем не менее не прислушиваться было невозможно, во всем этом хоре я пыталась услышать самый важный для себя голос – голос моего любимого. Но вместо него стали раздаваться голоса из прошлого, словно записанные на пленку, и мой голос был среди них. Из давно забытых дней воскресали короткие истории,

диалоги, фрагменты моего прошлого, а голоса даже давно позабытых знакомых обличали меня в преступлениях, которые я с ужасом вспоминала одно за другим. Плачет мальчик. Это тот, в санатории, которому я в четыре года пробила камнем висок. Я помню! Вот я груба и отказываюсь помочь сокурснику – он покончит с собой спустя несколько месяцев. Вот обсуждаю за спиной свою лучшую подругу. А вот смеюсь – зло, звонко над чьей-то болью. Я вижу себя словно со стороны – жестокую, подлую, недостойную любить, недостойную жить. Сначала эта трансляция прошлого показалась мне ужасно смешной. Я стала хохотать – не помню, чтобы когда-нибудь мне было так смешно. Кто бы знал, что можно слушать такую увлекательную передачу, не включая радио?! Я смеялась и смеялась над собой, над этим идиотским миром, в котором все – слабые, тщедушные, комки жалкой ничтожной боли и малодушия. А потом смех иссяк, как и силы, как противодействие этой необходимости покаяться – принять на себя вину, расписаться в ней – под каждой строчкой своей нелепой бессодержательной жизни.

Я схватилась за голову и закричала: «Меня же невозможно простить, Господи! Такое нельзя прощать – я худшее, что было на земле!». И смех сменил поток слез. И я никогда так не плакала, ни на одних похоронах, ни от какой боли, не помню, чтобы так горько мне приходилось плакать. Я плакала и просила у кого-то прощение – у всех и одновременно у кого-то одного, не называя его имени, не смея называть его имя.

И голоса затихли. И в темной комнате стало светлее, словно стены начали таять, словно они рассыпались и сами превращались в свет – и он был уже такой яркий, и я пошла на него, совершенно ясно осознавая, почему я туда иду, понимая, что умираю. И было так спокойно, так легко, потому что меня прощали – и я прощала. Все-все обиды, первые горькие детские воспоминания, лица тех, кто успел причинить мне боль, – все они проносились мимо – и всем я торопливо улыбалась, отпуская каждого глубоким вдохом и выдохом. И когда я уже даже перестала дышать и чувствовать свое тело, я услышала его голос:

– Ты кое-кого забыла, Соня!

– Кого?

– Ты забыла простить себя.

– Нет, нет, только не это – себя я не могу, Господи, себя не могу. Я хочу остаться, я хочу остаться здесь, мне здесь самое место!

И словно кто-то выбросил меня из этого преддверья Света, из мягкого теплого поля – швырнул о стену, выплюнул из пространства, где могут остаться лишь простившие и прощенные, очистившиеся от скверны страха и нелюбви. Я сжалась в комок в темноте, прижавшись к ледяной стене, уже другая – такая же, в сущности, дура, но с незыблемым знанием о том, что есть и другая сторона света.

Еще я теперь знала, что есть потусторонний мир. Что в любой момент, когда облокачиваешься на стену, она может провалиться под твоей рукой. В любой момент нездешние голоса могут обрушиться на тебя, независимо от того, знаешь ты их обладателей или нет. Им дела нет до того, хочешь ли ты их слышать или сходишь с ума от страха перед Вселенной, о которой ничего не знаешь. И они снова были здесь, эти голоса, они вернулись и шептали мне, что нельзя сопротивляться, когда любишь. Они говорили, что я обязательно забеременею и рожу. И тот, кем я забеременею, будет сильнее всех, сильнее бога, больше света. И от ужаса я кричала и рвала на себе ночную рубашку, пока не обессилила и не потеряла сознание.

Я отходила от того случая много месяцев. Сначала мне казалось, что я все-таки беременна – тем страшным, кто сильнее бога и больше света. Голосов я больше не слышала, хотя первые недели в ушах шумело и иногда, словно попискивал радиосигнал, пробиваясь сквозь многочисленные помехи. Я ходила в церковь, я постилась месяцами, я плакала и отказывалась видеть друзей и близких. Знакомые советовали моей маме поместить меня в сумасшедший дом, но она отвечала им: «Оставьте ее, она к Богу идет». Мой возлюбленный бежал постыдно и трусливо, но я не пыталась его удержать – я боялась его еще сильнее, чем он меня. Я больше не чувствовала себя нормальной в этом мире, и прошло много лет, прежде чем Лева заставил меня поверить, что я не сумасшедшая. Он не сбежал. Не сбежал, даже когда узнал, каково это – чувствовать, как под твоими руками тают стены, и знать, что мира, в котором живешь, не существует. По крайней мере в голове женщины, которую любишь. Он не сбежал, когда я сказала ему, что у меня никогда не будет детей. Не сбежал … Наверное, это я сбежала?!

Пролежав в стационаре пару дней, восстановившись, я начала готовиться к встрече с охотником. Ждать было нельзя, потому что в Вальке я была уверена – он сделает то, о чем я просила. К тому же, если уж и подманивать на живца своего охотника, то уязвимостью, а не силой. Наверное, очень давно Соня была идеальной жертвой, потому что привлекала своей слабостью, сейчас я привлекала вампиров силой. Я представлялась им вызовом, манила возможностью возвыситься среди себе подобных, соблазняла запахом крови без привкуса страха. Но на этот раз мой охотник не был сильным – еще находясь во власти того, кто его обратил, пытаясь уже воспитать свою жертву кровью, он был истощен. Только чрезмерные амбиции, поселившиеся в дебрях не слишком блестящего разума, заставили его выбрать меня в жертву, а потому расстановка сил была в мою пользу. Приманить его не составит труда, он интуитивно почувствует, что я ранена, а сражаться я с ним не собираюсь, так что все должно пойти по плану.