Чтение онлайн

От печально известного дома на Набережной остались одни руины. «Интересно, – как обычно подумала я, проходя мимо, – сколько вампиров обитало здесь среди людей во времена репрессий и уже позднее, когда мы полагали, что Советский Союз в прошлом, а мы живем в новой эпохе?!» Достигнув узкого обмельчавшего канала Яузы, где вода теперь весело журчала среди камней, я не выдержала и обернулась. Мой дом стоял, «один в поле воин», гордый, несломленный, ветхий, но надежный, зияя пустыми глазницами окон, он все же свидетельствовал о том, что если рукописи и горят, то те, кто их создают, не умирают. Дом писателей устоял в отличие от соседствующего с ним Минатома, который однажды взорвали вампиры. Нет, они не боялись новых разработок, нашего жалкого оружия, атомной войны… Они взрывали не научных работников, которые и так доживали последний свой век в таком качестве. Они взорвали первую сотню повстанцев, которые прятались там первый год после Великой революции. Среди этих людей было много моих соседей – потомки таких легенд, как Пастернак, Барто, немногие из тех, кто застал живыми Олешу, Паустовского, Ильфа Петрова, они и сами писали – но уже тогда их труды никому не были нужны. На доме даже не было мемориальных досок, и наверняка не случайно. Память о великих достижениях человека

в литературе должна была стираться, поэтому, теряя интерес к чтению, люди теряли и последних из «могикан» – тех, кто еще мог их спасти. Дом хотели снести в то время, когда наша цивилизация еще оставалась нашей, мы отстаивали его с тщетным остервенением и в каком-то смысле отстояли. Никому не нужный и пустой, он возвышался в заброшенном Замоскворечье, но должен был стать памятником для наших детей. Должен был остаться сохранившимся свидетельством величия человека, внушая нашим потомкам гордость, достоинство, стремление вернуть утраченную силу разума и любви. Мы до сих пор не знаем, как вампиры вычислили то прибежище, но наша потеря была так велика, что мы отказались от обустройства нового лагеря в центре, как бы он ни был для нас безопасен и удобен. Только на Золотой миле – естественным острове, образованном Яузой и Москвой-рекой, – у нас было организовано место встреч и отдыха.

Место на реке, где я прятала свою лодку, находилось недалеко от входа в бывший парк Музеон, примерно напротив памятника Петру I, который по-прежнему стоял в реке и совсем не пострадал. Теперь Петр выглядел особенно символично – основатель Российского флота взирал на наши плоты и лодки с некоторым недоумением, но, как мне казалось, все же с нежностью. Если бы среди нас был такой второй – наверное, мы бы продвинулись дальше. Наверное, мы бы с большей пользой применили свое преимущество перед вампирами и смогли использовать реки и каналы Москвы максимально эффективно. Но пока это были всего лишь наши «муравьиные тропы» – наш самый безопасный способ передвижения.

Усевшись на покатый берег, я достала из рюкзака новую одежду, полученную от профессора. Не то чтобы меня саму заботил мой внешний вид, но идти в самое оживленное место города в своих лохмотьях было опасно. Вампиры и люди жили там в одном пространстве. Разумеется, невольные и повстанцы отличались в толпе лишь условно. Нас можно было бы узнать по запаху – от повстанцев совершенно не несло страхом, в отличие от невольных. Но в местах большого скопления вампиров и людей запахи смешивались, всем становилось сложнее ориентироваться, и только особенные, «свои запахи» были различимы. Так охотники легко находили своих жертв, а жертвы вычисляли охотников. Одним словом, если я не хотела привлекать к себе лишнее внимание, отправившись в жилой квартал, мне нужно было подготовиться. Стянув с себя обноски, я отбросила их в сторону, к груде мусора, чтобы потом засыпать пылью и трухой – оставлять лишний след было вовсе ни к чему. Совершенно голая, сжимая в руке маленькое, полученное из Храма сокровище, я спустилась к воде, и, окунувшись, тщательно намылилась. Мои короткие волосы, некогда вьющиеся, а теперь совершенно прямые и выгоревшие, никак не хотели намыливаться. Но я старалась – в волосах концентрируется человеческий запах. Стоя под утренними лучами весеннего солнца, ожидая, пока просохну, я удивлялась тому, как тело легко адаптировалась к подобным условиям. Мне не было ни холодно, ни дискомфортно, хотя когда-то даже недостаточно горячий душ причинял дискомфорт. Теперь я могла мыться на улице даже зимой, хотя, климат изменился за последние годы и зимы стояли теплыми – иначе мы бы, наверное, не выжили.

Надевая на себя черную майку и новые черные с многочисленными карманами холщовые штаны, я все же ощутила некоторое почти забытое удовольствие. «Ну хоть что-то от женщины во мне еще осталось», – грустно подумала я, цепляя на себя обратно серебряный крестик, который подарила мне мама, и два стальных браслета, купленных еще во времена Страшных дней. Я берегла их, потому что теперь мы берегли все свидетельства утраченной культуры, все, что можно было назвать красивым, а еще потому, что эти предметы, как мне казалось, помогали не утратить в новом хаосе своей идентичности. Они напоминали мне о том времени, когда у меня было имя. В общем, я имела право на остатки сентиментальности, и никто не смог бы мне в этом отказать. Завершающим штрихом моего «туалета» стала черная бандана, которую я повязала на голову все с той же целью – скрыть запах. Затем надела армейские ботинки, отпила четверть бутылочки «талька», тщательно засыпала мусором старую одежду и спустила лодку на воду.

Путь по реке до бывшего парка Коломенское (места, где река изгибалась и поворачивала влево от Северного Бутова) занимал часа четыре, в зависимости от силы ветра и течения реки. Все это время я могла любоваться разрушающимся ландшафтом города, тщетно бороться с воспоминаниями, подставлять лицо солнцу и благодарить бога, за то, что все еще жива. Мне нравилось, что теперь нет необходимости с кем-то все время общаться, нравилось быть одиночкой, нравилось чувство покоя, которое дарила река. Когда-то Соня любила часами гулять по городу, бесцельно бродить по переулкам и улицам, наслаждаясь чувством одиночества в самой гуще городской сутолоки. Теперь такое же удовольствие я получала от неспешных сплавов. Я улыбнулась, подумав, что мне не хватает плеера. Затыкать себе уши в новом мире не стал бы ни один даже самый сумасшедший псих, но музыка приобрела для нас особое, сакральное значение. Мы употребили ее теперь как лекарство для души, в ограниченных дозах, так, чтобы не утратить человеческой сути, но в то же время не ослабнуть духом для сопротивления. Музыка обрела для меня (да и для всех нас) особый смысл, и тех, кто умел производить ее, мы берегли чуть ли не как Матерей.

Пока я буду совершать свое многочасовое путешествие, расскажу о цели этого мероприятия. В 2018 году я познакомилась с одним известным блогером – Петром Андреевым. Примечателен он был внешностью андрогена и любовью к косметике. Он вел свой скандальный бьюти-блог, а среди миллиона его подписчиков уже набиралась целая армия ненавистников геев, которые хотели его убить. Я даже не уверена, был Петр геем, или би, или кем там еще, я не особенно вникала в его личную жизнь. Как я знаю сейчас, главной его слабостью была трусость, а вовсе не ориентация. Если бы не эта трусость, я уже тогда заподозрила бы в нем вампира – уж слишком очевиден был его средний пол.

Страх всегда приводит к агрессии. Эту формулу человечество получило как самое важное постапокалиптическое

открытие, но оно уже не имело значения. Ошметки нашего псевдогуманного отношения друг к другу заставляли людей прощать эту трусость. Многие психологи уже провели параллель между страхом и разрушением личности, но человек не хотел прощаться с тем, что вросло в его природу так глубоко. Естественная роль страха для человека в развитом обществе стремительно теряла значение и обретала новые, все более уродливые формы. Не знаю, с какими именно страхами боролся Петр, развивая свой блог о красоте, но он парадоксальным образом будил страхи в других, казалось бы, обычных людях и как, следствие, агрессию. Кто знает, чего так боялись люди, ненавидящие Петра. Может, это был страх, что границы между мужчинами и женщинами сотрутся, что все мужчины побегут краситься и расхотят женщин, что мы перестанем стремиться к размножению и примемся прихорашиваться только лишь ради того, чтобы прихорашиваться?! Все это сейчас представляется полным бредом, но тогда фобия перед мужеложеством была самой популярной темой для многочисленных постов в Фэйсбуке. А тем временем основная болезнь распространялась все шире – агрессии становилось все больше, и, сколько бы ни уделялось времени поиску ее причин, мы упускали главное…

Соню всегда притягивали необычные люди, люди, плывущие против течения, непохожие на других. А такие люди находили в Соне достаточно терпимости к себе и восхищения их талантам, чтобы отвечать взаимностью. Не то, чтобы мы с Петром подружились, но симпатизировали друг другу. И его сына (да-да, вот и думай над формальностью ярлыка «гей») я уберегла от ада, пока над Петей совершили расправу вампиры. Как я уже говорила, моим спасением стал роман Севы, в частности, последняя глава Риты, написанная для меня, и сама Рита. Я пережила многих своих друзей и знакомых в хаосе Страшных дней не столько благодаря своим уникальным человеческим качествам, сколько книге, из которой мне открылась правда о новом мире, и предупреждениям Риты, которая позднее являлась в моем сознании пророчащим призраком. По какой-то неведомой мне причине мой первый охотник Рита была заинтересована в моем спасении. Теперь-то я знаю, что, став моим охотником, она преследовала одну-единственную цель – прикрыть меня от обратившихся. Чуя ее след рядом со мной, уважая силу древней (хотя и самой безумной среди них), они не нападали на меня. И опять же – о самых страшных расправах, о неминуемых ловушках, которые устраивали для людей вампиры, меня всегда предупреждала Рита. До сих пор не знаю почему, она хотела, чтобы я осталась в новом мире – но я осталась в нем благодаря ей. О том, что должно произойти с Петром и со многими людьми в тот день, я узнала тоже от жены Севы. Со свойственной ей манерой неожиданно вторгаться в мое сознание, она оставила короткий месседж: гей-клуб «Мясо», пожар, кричащие накрашенные мужчины в женских платьях, пьющие их взахлеб обезумевшие вампиры, пришедшие в клуб в качестве доминантов. Я не знала, как предупредить и спасти этих людей, поэтому помчалась не на Чистые пруды, к клубу, а со всех ног бросилась на Таганскую, к дому Петра, где, я знала, спал его десятилетний сын. Я не успела придумать, что буду делать с этим мальчишкой, но точно знала, что его отец уже никогда не вернется домой, не наденет свои розовые меховые тапки и не придумает новый эффектный макияж, который поразит тысячи сердец малолетних девочек в Инстаграме.

Валя не был умным мальчиком, но он был послушным и ничему не удивлялся. Петр довольно рано забрал его от матери-наркоманки, и «успешно» заменял ему обоих родителей. Насколько я знаю, у Петра был какой-то мужчина, за которого он чуть ли не собирался замуж, но это так и осталось не подтвержденным фактом. Может быть, если бы у меня было достаточно времени, я бы успела узнать обо всем этом от Вальки, сумела бы настроиться на его волну, понять, как эта однополая пляска повлияла на его рассудок, но судьба не дала мне такого шанса.

Лева только взялся за голову и, сцепив губы, промычал что-то нечленораздельное, когда увидел меня с мальчиком на пороге квартиры. Валька был напуган, вцепившись худенькими ручонками в чемодан, он смотрел на моего мужа так, как смотрит подобранный щенок на главу стаи, куда его могут принять, а могут и покусать. Лева знал, что с ребенком нам будет сложнее спастись, он не чувствовал во мне тогда силы будущего повстанца, и полагал, что вся ответственность за наши жизни лежит на нем. Валька был для него обузой, снижал шансы выжить, но у Левы было (или есть?) очень доброе сердце. Спустя всего час он уже всовывал в ребенка кашу и сулил ему какую-то сказку, если тот наконец поест и уляжется в кровать. Именно Валька стал последним, кто увидел моего мужа живым и здоровым, но по причине своей природной тупости не смог помочь в его поисках. А может быть, именно эта природная тупость стала причиной, по которой я стала одним из лучших повстанцев нового мира?! В любом случае, спасая Вальку, я не преследовала корыстных планов – цивилизация обязывала нас спасать всех: котов, собак, птиц и даже застрявших в канализационных люках разжиревших крыс. Гуманизм стал такой же мертвой религией, как все остальные, а лукавые двойные стандарты процветали – мы слепо подчинялись правилам, ведущим нас к деградации. Да, каждый из нас был готов спасти белочку, мышку или кошку, но все мы продолжали миллионами истреблять белых медведей, тигров, китов и дельфинов. Некоторые становились веганами, но носили мех и кожу, ярчайший пример этого «гуманизма» – живые черепахи и рыбки, которых, поместив в специальный состав, умирающих, замученных, китайские производители продавали в виде брелков. Наш коллективный разум подводил нас, наше подсознание было от нас закрыто, наше сердце билось все медленнее. Я не ведала, что творю, спасая Вальку, и не могла предвидеть того, какую роль он сыграет в будущем. Я спасала его не из-за сострадания, а скорее потому, что в моих глазах он был пищей, за которой должны были явиться чудовища. Я спасала представителя своего вида. Спасала, не веря в то, что смогу дать ему благополучную жизнь рядом с собой (кто вообще тогда был уверен в том, что сумеет спастись?!). Кто знал, что Вальку отнимут у нас вампиры и отправят в Северное Бутово, где он будет влачить свое жалкое существование невольного? Как я могла предугадать, что на него никак не повлияет невнятная ориентация его отца, что ему подберут подходящую самку, которая даже родит ему двух странноватых выродков, так усердно отстающих в развитии, что их семья в глазах вампиров станет образцовой? А еще Валька станет моим информатором. Вопреки, а скорее даже благодаря своей природной тупости, очень выгодным информатором. Я не могла тогда все это предвидеть, но зато теперь точно знала, кого буду ждать в пивном баре «Наше бремя» неподалеку от завода переплавов.