Чтение онлайн

Встречи с охотником и хочется, и не хочется одновременно. Если абстрагироваться от того, что в моем случае это обязательная работа, то, разумеется, все инстинкты противостоят этому ненужному рискованному контакту. С другой стороны, журналистское любопытство из прошлой жизни, стремление добыть как можно больше информации тянет к врагу, как сложное интервью в свое время толкало к неприятному, но информативному человеку. Конечно, встреча могла закончиться и дракой, к которой у меня нет особенного таланта (а когда-то я и представить не могла себя дерущийся). Вопреки моим первым смешным страхам, что от одного укуса вампира я умру или обращусь, правда оказалась проще. От одного укуса ничего особенно ужасного не произойдет. Слюна этих гадов, конечно, подобна яду и чем глубже попадает под кожу, тем сильнее жжет, но не так уж это и больно. Количество этой слюны в организме, а главное, регулярность потребления (когда жертву сосут, скажем, каждый день), безусловно, влияет негативно на психику, как наркотик. Что касается процесса обращения, то тут без желания на то вампира все-таки не обойтись. Что их мотивирует это делать? Дело в том, что превращение в вампира подразумевает обмен кровью, а обмен этот по ощущению подобен удовольствию, получаемому от секса. Но и секс бывает разным, не правда ли? Если вампиру угодно, и он долго готовит жертву (что можно сравнить с долгой прелюдией и изощренным обольщением), то и будущий обратившейся вампир получит свою порцию

удовольствий. Но порой некоторые вампиры, обращая, ведут себя как насильники, и это не приветствуется ими самими, и оправдывается только голодом, вынудившим поступиться «всеми приличиями». Во-первых, любое насилие провоцирует в человеке выработку страха. И даже если вампир не особенно брезглив, этот фактор влияет на «конечный продукт». Вампиров, перерожденных в процессе насилия, мы относим к третьему эшелону. Это самые слабые и неуважаемые нами шакалы. Мы считаем их практически подобными себе по силе, и опытные повстанцы без особого труда их побеждают. Вампиры, перерожденные очень давно, и те, которых долго вербовали и воспитывали кровью, значительно сильнее и опаснее для людей. В собственной иерархии они занимают лидирующие позиции, превосходя остальных по количеству или по амбициям. Авторство Великой революции приписывается именно им, хотя ни для кого не секрет, что без древних вампиров захват мира они бы провалили. Древние – самая высокая каста вампиров и вызывает некоторое уважение даже у повстанцев. Века, которые они просуществовали в тени людей, но бок о бок с ними, научили их сливаться с нами, максимально точно копируя. Они хорошо понимают психологию людей и даже питают некоторую «нежность» к нам – что в отношении вампиров означает отсутствие особенной жестокости и садистского желания пытать. Древние не стремились к тому, чтобы вмешиваться в порядок вещей мироздания, им свойственно мудрое осознание себя как стихии – огня, землетрясения, цунами. Они зло, потому что в них нет божественной природы, но при этом древние ясно осознают себя не как орудие, направленное на целенаправленное разрушение человека, а как некую энергию, должную обеспечивать равновесие сил. В вампирах же, обращенных кровавой дырой зияет болезненная утрата – украденный у них дух божий, им в большей мере свойственна гордыня. Память о том, как они стремились, будучи людьми, к созиданию, не дает им покоя и будит какую-то слепую ярость, гнев, желание отомстить… Ну не себе же будут мстить эти соструганные на скорую руку демоны?!

Вампиры не получают удовольствия от секса. Гендерные различия древних весьма условны, внешние признаки имеют лишь одну функцию – мимикрировать под человеческий вид. Разумеется, чтобы вступить в долгий симбиоз с человеком (в котором выигрывает лишь вампир), на нужной стадии он будет четко выражен необходимым под задачу полом. Но это переменный, а не постоянный признак, усиливающийся на время охоты. Лишь рядом с человеком древние обретают пол, вдали от людей они выглядят прекрасными бесполыми ангелами, как знаменитые модели-андрогены в начале века. Обращенные в большей степени зависимы от гендерной принадлежности. Их память не стирается после перерождения, и весь приобретенный до того опыт дает о себе знать особенно явно первые десятки лет, накладывая серьезный отпечаток на всю бесконечную жизнь. Они могут вступать в половую связь так же, по необходимости, хотя их влечение не может идти ни в какое сравнение с человеческим, являющимся основным импульсом к продолжению рода.

Одним словом, человек не является для вампиров сексуальным объектом, хотя, в сочетании с обменом крови доставляет немалое удовольствие. Вампиры никогда не занимаются сексом с невольными. Это обусловлено естественным чувством брезгливости к вкусу страха, ставшим обязательным компонентом химического состава крови деградирующей человеческой расы. А еще – элементарным кодексом поведения, который у вампиров существует, разумеется, произрастая не из нравственности, а из рациональности. Насилие над невольным лишь усугубило бы еще больше вкус его крови, и не принесло бы никакой практической пользы. Что касается нас, повстанцев, то тут у обращенного могут возникнуть определенные желания, главным образом, это стремление сломать, обратить, сделать «своей» понравившуюся жертву. Секс с нами – это скорее стремление компенсировать свой утраченный функционал созидания символичным актом доминирования… По крайне мере, на этом выводе мои изыскания зашли в тупик.

По нашим расчетам, самым сильным соблазном вампиров станут наши светлые дети. Их кровь будет манить вампиров, как дурман-трава, это страшит нас, но и внушает определенную уверенность в явном конкурентном преимуществе людей завтрашнего дня. Лишь разрушительные яды обладают такой силы притягательностью, и наша задача развить это качество до максимального эффекта.

Равно у всех вампиров словно есть встроенный прибор, безошибочно считывающий нашу чувственность. Они всегда бесподобно манипулировали на нашей сексуальности, они заманивали нас тем, чего мы больше всего жаждали, и играли на наших слабостях. Наше стремление к продолжению рода – та брешь в броне, через которую они запускали свое жало. Лишь достигнув максимальной степени асексуальности, застыв между минимальной способностью к рождению себе подобных и безграничной перспективой увеличения продолжительности жизни, человек усилил свою систему защиты. Иными словами, нам пришлось минимизировать свои потребности в любви, чувственности и сексуальности в целом, потому что мы так и не научились противостоять отточенной веками сексуальности и чувственности вампиров. Это неудивительно – симбиоз задумывается природой, и она всегда остается непревзойденным мастером. Но для равновесия в мире она всегда вносит корректировки в собственные разработки, и, спасая наш вид, на этот раз ослепила кроликов, которые теперь хотя бы не так охотно плетутся в открытую пасть удава.

Так ли были виноваты вампиры в том, что с нами случилось? Как в старинном фильме Михалкова «Солнечный удар» меня, как и его главного героя, долго преследовал вопрос «Когда же все это началось?!».

Задавать себе такой вопрос – довольно идиотская игра, но в XXI веке люди в большей степени играли, чем жили, переместившись в виртуальную реальность. Идеология потребления настолько заполнила наш разум, что места для иных ценностей почти не осталось. Два, казалось бы, разнонаправленных вектора стремительно сходились в одной точке – в душе человека. Один – концентрация на материальных ресурсах, погоня за ничего не значащими благами, бездумная трата энергии на суррогаты, не столько питающие наш организм, сколько его разлагающие. А параллельно – поиск несуществующего света в иллюзорном пространстве мировой паутины.

Если бы вы сознательно решили разрушить цивилизацию, с чего бы начали?

Печально известные граждане Содома и Гоморры отличились тем, что насиловали ангелов. Мои современники давно утратили способность видеть ангелов, поэтому насиловали сами себя и, что страшнее, – своих детей. С одной стороны, мы здорово продвинулись в отношении науки, медицина творила чудеса – чего стоило только ЭКО, позволившее рожать тем, кто естественным отбором был дисквалифицирован природой. Человечество вытаскивало самых слабых физически детей, научилось буквально из воздуха доставать для них продукты питания, пичкало БАДами и волшебными пилюлями. Но в этой несимметричной гонке общество стремительно утрачивало навык культурного и духовного взращивания своего потомства. На тот момент, когда Сева готовил первую образовательную реформу, мы имели совершенно катастрофическую систему образования, которая

была построена на развалинах погибших идеологий и имела под собой столь ветхую систему ценностей, что она уже практически не просматривалась. В перенаселенных пространствах мегаполисов дети массово рождались с совершенно невероятным количеством дефектов, которые лукаво называли «особенностями развития» (с дисфункциями мозга, с дислексией, дисграфией, с синдромом дефицита внимания). Всех этих детей пытались обучать в одних пространствах, подходили с единым мерилом, пользовались устаревшими инструментами, которые применялись для взращивания более здоровых поколений в более однородной культурной среде. Попытки создать особенные лицеи для одаренных детей, безусловно, предпринимались. Но по сути своей здравая задумка в процессе реализации обретала на удивление уродливые формы. Ультимативный капиталистический режим не способен обеспечить объективность оценки «одаренности» (которая, кстати, являлась лишь шизоидностью, что в психиатрии уже тогда считалось доказанным фактом). Стоило образоваться лицею, куда набор детей осуществлялся по характерным для них признакам, позволяющим выработать единую и адаптированную под них методику обучения, он тут же становился объектом пристального внимания равно всех родителей, желающих для своих чад «самого лучшего». Если такая школа находила спонсоров, демонстрировала успехи своих учеников (что было принципиально важно для привлечения инвестиций), то автоматически притягивала и отпрысков тех самых спонсоров, «меценатов» и администрации, которая за содействие требовала признать одаренными и своих детей. Так сливались одаренные и «одаренные» – нормальные дети, которым не требовались никакие особенные методики. Процесс обучения тормозился, педагоги боролись с административными барьерами, буллингом, неприятием детьми олигархов и чиновников обязательных дисциплин, разрабатывающихся для совершенно другой аудитории. В головах будущих выпускников рождался еще больший хаос, чем в головах тех, кого не пытались спасти. Инклюзия как теория тоже была переоценена, а попытки ее интеграции лишь создали дополнительные условия для разобщенности, способствовали накоплению агрессии, нетерпимости, вместо того чтобы снимать барьеры, мы строили новые стены. Равно все школы постоянно реформировались под новые идеологические, политические и экономические задачи, ничем не подкрепленные, не оправданные смыслом, но, что самое ужасное, – без души.

Для взрыва нужно было лишь поджечь фитиль, динамит зрел у нас внутри.

Религиозная война в образовании началась, как и все катастрофы, с благих намерений – с, казалось бы, необходимой цели снизить градус напряженности в многонациональной школьной среде. В официально светском государстве, где исторически сложилась православная культура, ввели ОРКСЭ (основы религиозных культур и светской этики). Законодательная поправка в системе образования стала естественным продолжением уже достаточно распространенной практики – учителя и так читали детям великие книги человечества: Библию, Коран, Трипитаку, Веды. Историки аккуратно рассказывали о формировании всех религиозных институтов, старясь эмоционально не влиять на учеников, предоставляя лишь объективные факты. Но, как только дисциплина стала обязательной, принудительной, форма преподавания изменилась, ее внедрение вызывало массовые протесты родителей. Ломая копья, люди стремились к самоидентификации, которая на самом деле была сознательно навязываемым извне желанием дистанцироваться, «выйти из общего поля», «из общего бога», люди забыли о том, что все религии лишь форма, лишь подходящий инструмент познания того, что не имеет ни национальности, ни языка, ни лица – и является сутью всего. И так, упуская главное, мы забыли, чему нужно учить своих детей.

При этом нравственный кризис человечество переживало не оттого, что стало менее религиозным. Напротив, неверная интерпретация посланий пророков и древних людей ведет к безнравственности вернее, чем отсутствие религиозной культуры. Лучше не знать ничего, чем не знать ничего, кроме лжи. Форма нашей адаптации к действительности могла быть нравственной – но мы потеряли всякий стыд, унижая друг друга. Мы могли бы помнить о том, что мораль – это прежде всего гуманность друг к другу, а не догма, призванная ломать человеческое достоинство и склоняться перед культами и идолами. Псевдобогов создали пресыщенные, уставшие от собственного существования люди. Люди, которые задыхались в одиночку – сами в себе. В тот момент, когда вампиры вышли из тени, нас настигла такая генетическая усталость, что мы бы уже не смогли построить себе ковчег. Даже если бы среди нас остался хотя бы один-единственный Ной.

Отсутствие понимания, как нужно реформировать систему образования, лишь отчасти создало почву для прихода вампиров. «Природа тыкв не терпит пустоты» – а «модернизация системы», которой главы государства прикрывали свою несостоятельность, привела-таки к крушению всей конструкции. Вампиры пришли под лозунгом «Инновации в массы», а люди доверчиво увидели в этом слове панацею своих уже неизлечимых духовных болезней. Инновации призывали концентрироваться все на той же материи, усовершенствовать бытовые стороны жития, убаюкивая наши тела и развращая их, уводили все дальше и глубже в бессмысленную виртуальную иллюзию псевдосвета. Одним из гвоздей, вбитых в гробы нашего будущего, была система финансирования школ и оплаты труда педагогов. Как только принципы жестокого бизнеса были перенесены в святилище, оно перестало быть таковым – функционал педагогов, измеряемый часами и головами учеников, вытеснил окончательно уже и без того умирающую традицию семейственности и разрушил складывающиеся веками отношения учеников и учителей, на которой раньше держалась преемственность нашей цивилизации. «Оптимизация бюджетных расходов» привела к тому, что педагоги погрязли в электронном делообороте, администраторы занимались добычей материальных ресурсов, вампиры методично заменяли псевдонаукой духовные ценности. Мы могли бы себе представить великое сражение Древнего Вурдалака с Учителем – Хранителем нравственности, морали, аскетичным обличителем порока. Но можно ли представить великое сражение вампира с менеджером?!

Проблема ухудшения психофизического здоровья детей и подростков привела к массовому росту суицидов среди человеческого потомства.

Итак, встреча с моим новым охотником была нежеланна, но необходима. Однако встречаться с ним неподготовленной я не собиралась. Прежде чем он меня найдет, я должна знать о нем хоть что-то. Мне предстояло совершить уже известный маршрут от центра города до Северного Бутово – территории, где безраздельно правили вампиры. Путь занимал чуть больше семи часов, если идти быстрым шагам, а примерно половину этого пути я сплавлялась по реке. Быстро добравшись до Золотой мили, где была спрятана моя лодка, я снова невольно погрузилась в воспоминания. Вот этот небольшой болотистый лесок – бывший Репинский сквер (он же – Болотная площадь), бывшее болото, которое перестало им быть, когда был построен Водоотводный канал. В старину место кулачных боев и публичных казней стало местом смерти Степана Разина, Емельяна Пугачева, здесь наши предки сожгли Андрея Безобразова (в каком-то смысле тоже повстанца). Какое-то время площадь была торговой, после наводнения 1908 года здесь были построены склады… Когда я родилась, это уже был тихий уютный сквер с детскими площадками. Моя мама гуляла здесь с коляской среди деревянных медведей и зайцев (после урагана от них не осталось и следа). Через два десятка лет, в самом начале XXI века тут установили скульптуру М. М. Шемякина «Дети – жертвы пороков взрослых», которая вполне могла бы стать ответом на вопрос, что с нами случилось пятнадцатью годами позднее. Через Болотную площадь я когда-то спешила на работу в офис на Знаменке. Одним словом, мои личные воспоминания остались теплыми, светлыми, без привкуса гари и крови тех, кто погиб здесь когда-то.