Чтение онлайн

Вивьян — совсем другое дело. Как и Бени, он любит эту дорогу детства, которая проходит через старый сахарный завод Саванны, Ривьер-дез-Ангий, мимо дома с призраками Суйака, тянется вдоль бретонского берега Риамбель и мимо диковатой горы Морн, залитой, как кровью, лучами заходящего солнца.

Он разделяет с Бени ритуал возвращения, как раньше разделял с ней удовольствия куда более запрещенные. Он едет не торопясь и останавливается везде, где только пожелает Бени. С ней он прогуливается, прислушивается на мосту к невидимой речке с руслом, заросшим равеналами и дурман-цветом, который похож на зеленые бархатные сердечки, когда созревает и распускает листья. Потом он паркует старый «зингер» под казуаринами рядом с Суринамом, где во время высокого прилива море касается дороги. Через скалы они добираются до маленького и круглого пустынного

пляжа. И Вивьян смотрит, как Бени сбрасывает с себя все: одежду, европейскую зиму, дорожные проблемы, и затем — голая, смеющаяся и счастливая — погружается в теплые волны. Он раздевается и плывет к ней по золотой королевской дорожке, которую заходящее солнце прочерчивает на поверхности моря. И тут, молчаливые, родные друг другу, рассекающие море синхронным кролем, они обретают друг друга такими, какими были в детстве и какими останутся до самой смерти, верные этому морскому свиданию, которое и есть очищение. Время перестает существовать. Как будто не было скандала. Как будто их никогда не разлучали эти идиоты взрослые. Как будто самое главное — это плыть как можно быстрее прямо на запад, чтобы поймать уже наполовину утонувшее солнце, которое растворяется на горизонте.

Скандал. Скандал в хижине. Спустя девять лет Бени случается вспомнить, как кошмарный сон, тот проклятый день, когда им было по четырнадцать и когда тетя Тереза, мать Вивьяна, — черт бы ее драл раскаленными добела вилами — застукала их в старом охотничьем домике. Эта стерва, должно быть, давно выслеживала их, потому что у нее не было никакого другого повода ни в этот, ни в какой-либо другой день притащиться на этот сухой склон горы, в эту заброшенную, развалившуюся хижину, куда даже нищий индус не загнал бы своих коз, в хижину, о которой никто не вспоминал с тех пор, как дядя Лоик построил новый удобный охотничий домик, где и принимал гостей во время охоты на оленей.

Двое детей — а были ли они еще детьми? — да, они были детьми и всегда будут такими, они поклялись в этом друг другу на крови и обменялись амулетами ракхи,которые индийские братья и сестры дарят друг другу на празднике Ракша бандан в конце августа, чтобы быть связанными навсегда, — итак, двое детей сделали из этой заброшенной хижины свое тайное убежище. Дырявую крышу, разрушенную бурями, дождями и птицами, они заделали банановыми листьями и придавили камнями. На место выбитых стекол в единственном окне Бени прикрепила красную ткань, которая служила занавеской, а Вивьян укрепил веревками дверь. Старый матрас, покрытый хлопковым одеялом, украденным из подвала «Гермионы», служил сиденьем и кроватью. Из сложенных горкой камней соорудили низкий столик, на который Бени ставила красные свечи, простенькие, предназначенные для китайских пагод, Лоренсия жгла такие же свечи для своих колдовских целей. Они часто приходили сюда и были счастливы в своем уединении, они прислушивались к шумам снаружи, к стрекотанию цикад, к тявканью маленьких гекконов, к крикам обезьян и шелесту лесных бабочек, к хрусту сухих веток, которые скатывались под окно хижины из-под оленьих копыт. Когда ветер дул в их сторону, до них доносились звуки из расположенной внизу деревни: кричала мать, ругая детей, визжали свиньи, ссорились рабочие — они в резиновых сапогах топтали рассол на солеварне; продавец мороженого гнусавым голосом заводил одно и то же — первый куплет «Моста через реку Квай». Вдали шумело море, волны без устали разбивались о коралловый риф, и это было похоже на перестук колес поезда, который вечно будет ехать мимо.

Обложившись комиксами и развалившись на матрасе среди кокосового печенья и отвратительных разноцветных сладостей из китайской лавки, Вивьян и Бени помимо этих удовольствий своего возраста отведали и другие — не такие невинные.

Единственное слово надо было произнести, чтобы они помчались в хижину: это слово — ГОРА. Пароль, который они могли называть даже за столом, в присутствии родителей — это было еще сладостней, и это означало: нежность, ласки, удовольствие, соединение губ, сплетение тел.

— Почему ты сказал ГОРА? — спросил однажды один из младших братьев Вивьяна.

Тот страшно покраснел.

— Потому что я люблю гору, — ответил он, смерив взглядом братишку с чересчур чуткими ушами.

Лоик де Карноэ удивленно посмотрел на старшего сына.

— Ты напоминаешь мне моего отца, — сурово сказал он. — Он, как и ты, тоже любил гору.

Это было

произнесено в присутствии Бени, и она покатилась со смеху, глупо глядя на Вивьяна; он тоже рассмеялся. Упоминание о дедушке де Карноэ, умершем еще до их рождения, но чье брюзгливое лицо в рамке из черного дерева красовалось в большой гостиной «Гермионы», — мысль о том, что этот самый дедушка кувыркался в этой хижине, показалась на редкость забавной.

— Вы и вправду идиоты, — сказала тетя Тереза. — Скажите-ка мне на милость, что тут такого смешного в том, чтобы любить гору?

И инцидент был исчерпан, так как семья уже давно отказалась понимать общую странность этих двоих. Они были просто вынуждены считаться с тем, что с самого раннего детства Бени и Вивьян были неразделимы. Два кузена, почти близнецы, с разницей в шесть месяцев, они удивительно походили друг на друга: оба высокие, с густыми и прямыми светлыми волосами, одинаковыми миндалевидными глазами голубого цвета, отдающего в зеленый или серый, в зависимости от освещения; кроме того, присущая обоим двойственность: некоторая женственность в чертах Вивьяна, мальчишеские манеры Бени, их привязанность друг к другу — они подчеркивали это, надевая одинаковые штаны, одинаковые футболки, обрезая себе волосы до одинаковой длины, так что издали нельзя было понять, кто Бени, а кто Вивьян.

Их взаимопонимание беспокоило, так как неразлучны они были с детских заговоров, осуществлению которых всегда мешали взрослые. Их способность понимать друг друга без слов, по движению век, по намеку на улыбку, казалась просто невероятной. Иногда над ними шутили. «Оставь меня в покое, — говорил Лоик сыну, — давай пойди и найди свою невесту…»

Не это ли слово привело их однажды к тому, что они бросились в объятия друг друга, страстно целовались, ласкали друг друга, думая, что сами изобрели эти ласки, занимались любовью по-настоящему, думая, что просто играют в это, клялись друг другу, плача от воодушевления, что ничто и никто на земле никогда не разлучит их, что Бени будет всем для Вивьяна, а Вивьян — всем для Бени, им даже не понадобится проходить через неприятные казенные формальности брака, потому что они уже носят одну фамилию! И они полагали, что полная тайна навсегда защитит их любовь и сделает их неуязвимыми. Во-первых, потому что они боялись скандала. «И во-вторых, — говорил Вивьян, — когда все остальные знают, это уже не то. Мы должныбыть вместе…»

Да, тайна была необходима, и их заранее забавляло то удивление, которое они будут вызывать в старости, когда им будет по двадцать пять лет, из-за своего упорства в безбрачии. «Мы устроим скандал на индюшачьем балу, — громко хохотала Бени. — Кроме того, мы просто не пойдем на индюшачий бал».

С тетей Терезой тайна приказала долго жить. Чтоб ей никогда не дожить до девяноста лет. Бени не сможет забыть это проклятое январское воскресенье, которое положило конец ее жизни и жизни Вивьяна.

Приближалась буря. Тяжелая жара стояла над островом. Обложенное небо, побелевшее море. Ни один листик не шелохнется, полусонные слуги слонялись из угла в угол. В полдень по радио прозвучало первое предупреждение: над Агалегой буря, и она, набирая силу, движется на юг, к Маврикию. Слабо теплилась надежда, что она пройдет стороной, а в хижинах креолов вовсю стрекотали транзисторы.

Сиеста под москитной сеткой была пыткой. В поисках глотка воздуха Бени вытащила матрас под варанг и легла там, несмотря на протесты Лоренсии, которая терпеть не могла, когда она валялась на земле, как пьяный малабарец. Будь то буря или жара, она не собиралась потакать дурным манерам белой барышни. Лоренсия всегда стояла на страже порядка и приличий: «До чего мы докатимся, если хозяева будут такое себе позволять?» Однажды она указала место своей парижской гастролерше, когда та попыталась помочь ей на кухне. Но сейчас Бени вцепилась в матрас: «Ты мне надоела, Лоренсия!»

В доме было тихо. Бабушка, должно быть, спала, глубоко оскорбленная Лоренсия скрылась. Море внизу было неподвижно, как лужа растительного масла, и отбрасывало металлические отблески между соснами филао, на которых не дрожала ни единая иголочка. В Ривьер-Нуар из Центра рыбной ловли гуськом возвращались лодки со сложенными сетями, спеша в укрытие. Урчание моторов было единственным шумом, нарушавшим послеобеденную тишину. Даже толстые шумливые альбатросы, эти сороки Индийского океана, затихли, предчувствуя гораздо раньше людей предстоящий тарарам. Они попрятались в свои гнезда под соломой крыш.