Аврора
Шрифт:
— Что ты — лучшая сестра на свете! Кстати, мне нужна другая горничная вместо Фатимы...
— Предоставь мне и это!
И Амалия выбежала из спальни сестры. Через два часа там уже находилась старая Ульрика, этот монумент респектабельности. Она сменила гнев на милость, как только увидела, как безутешна ее «питомица».
— Если хотите, — заговорила она тихо, сдерживая волнение, — я займусь вами и ребенком. Можете не сомневаться, на меня можно положиться! Я стану пробовать все предназначенные для вас кушанья, а при необходимости и молоко кормилицы. А еще я...
Аврора даже прыснула.
— До этого вряд ли дойдет! Давай лучше обнимемся!
В
Утверждая, что Гослар — «прелестный городок», Флеминг сказал не всю правду: городок был не просто прелестен: он оказался одним из красивейших во всей Германии.
Расположенный на лесистых отрогах Гарца, этот алмаз в оправе средневековых крепостных стен изобиловал старинными церквями, удивительным собранием разноцветных фахверковых домиков с дивными садами. Центром города служила, как водится, рыночная площадь, посреди которой громоздился внушительный фонтан, осененный имперским орлом. Воплощением былой имперской славы служил и старинный дворец, хранивший память о бургграфах и нибелунгах. Неподалеку от дворца, в стороне от самых оживленных кварталов, стоял дом, предназначенный для будущей матери. Город, издавна связанный с Ганзейским союзом, был обязан своим богатством открытым неподалеку разработкам меди, цинка и серебра.
В другое время Аврора отдала бы должное местным достопримечательностям, но сейчас ей были важны не только приятные взору окрестности, но и покой. Ее раздражало положение поднадзорной, почти пленницы, схожее с тем, на которое была обречена в сыром замке, окутанном вечными туманами, София Доротея. Бургомистр Винкель, нанесший ей тайный визит уже вечером того же дня, когда она приехала, не оставил никаких иллюзий: Аврора лишалась права покидать территорию имения, где за ней следили несколько тщательно подобранных слуг, имевших единственное задание — стеречь благородную особу, чьего имени они даже не знали, и не подпускать к ней никого извне, за исключением врача, который оказался шурином самого бургомистра. Принимать гостей Авроре запрещалось. Любой, кто пожелает навестить ее с важным известием, был обязан сначала обратиться к бургомистру. То же относилось и к почте.
— Так прямо и сказали бы, что я отныне в заключении, герр бургомистр! — не выдержала Аврора.
— Напрасно вы так считаете, — не согласился он с неожиданной мягкостью в голосе. — Мне доверено оберегать... хрупкое сокровище, чрезвычайно ценимое государем. Не сердитесь на меня за то, что я выполняю свой долг. Помните: я в вашем полном распоряжении, всегда готов устранить любую трудность, если она вдруг возникнет, и сделать ваше пребывание у нас как можно более приятным. К тому же оно будет недолгим — несколько месяцев пронесутся незаметно!
Этой короткой речи хватило, чтобы развеять предубеждение изгнанницы. Она поняла, что перед ней славный человек, разрывающийся между гордостью за то, что ему довелось стать ее стражем, и страхом, что она будет чувствовать себя несчастной в его владениях. Аврора протянула ему руку.
— Раз так, постараемся прожить их как можно лучше. Благодарю вас за утешительные речи. Но каковы ваши инструкции на... на дальнейшее?
— Не могу ответить: пока никаких распоряжений не поступало. Надо полагать, вы нас покинете?
— Надеюсь на это.
Все последующие дни Аврора только отдыхала. Переезд ее сильно утомил, и после отъезда Амалии она, уже
Со временем беременность молодой женщины становилась все заметнее, несмотря на отсутствие у нее аппетита, и все болезненнее. Ребенок то и дело заявлял о себе, властно стучась изнутри в стенки ее живота. Порой Аврора совсем не могла спать.
— Уверена, что будет мальчик, — делилась она с Ульрикой. — Носить девочку было бы куда легче. Такое ощущение, что у меня внутри поселился великан!
— Чему тут удивляться, зная, кто папаша! Вам надо больше есть, иначе к тому моменту, когда он попросится наружу, от вас останутся только кожа до кости!
Доктор Трумп было иного мнения и советовал легкую пищу: молочные продукты, фруктовые компоты, овощи, за исключением капусты, вызывавшей у Авроры ужас. От запаха готовящейся капусты ее могло стошнить.
К концу лета она так отяжелела, что уже с трудом передвигалась: молодой женщине под силу были лишь недолгие прогулки по саду, да и то под руку с Ульрикой. В остальное время ее жизнь ограничивалась кроватью и шезлонгом, между которыми она и перемещалась. Погода тем временем испортилась, зарядили дожди, тоскливо завывал ветер. Стало холодать, в печах заплясал огонь.
Аврора уже считала дни: она должна была родить в конце октября, но ей казалось, что этого не произойдет никогда. Ей было невыносимо скучно. Письма от Амалии приходили редко — потому, вероятно, что той нечего было ей рассказать, ведь в отсутствие курфюрста Дрезден мог сравниться спокойствием с безмятежным Госларом. Казалось, сестры напрасно придумали свою тайнопись...
Но однажды вечером доктор Трумп нарушил свое правило и пришел не один: с ним явился человек сурового облика, получивший от Винкеля разрешение проникнуть за окружавший будущую мать глухой забор. Войдя первым, врач осведомился, в состоянии ли его пациентка принять гостя.
— Это священник, утверждающий, что вам уже доводилось встречаться, его зовут пастор Крамер, он из Ганновера.
Аврора, дремавшая на двух пышных подушках, удивленно приподняла голову.
— Пастор Крамер? Он назвал вам причину визита?
— Он хочет что-то сказать лично вам. При нем письмо герцогини Целльской для передачи в ваши собственные руки. Нам он признался, что намерен говорить о вашем брате.
— Боже! Немедленно впустите его! — крикнула она, уже дрожа от нетерпения.