Аврора
Шрифт:
— Отдыхай! — распорядилась она. — Я принесу тебе обед.
— Не-е-ет! — застонала Аврора, от одной мысли о еде снова склонившаяся над тазиком.
Фатима расхохоталась:
— Я предложила тебе обед, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. Сегодня великий день: у тебя будет сын!
— Ты хочешь сказать, что я беременна?..
— Конечно! Это первые признаки... Ты не думала, что это может произойти?
— Нет. Признаться, это даже не приходило мне в голову... Но почему ты уверена, что будет мальчик?
— Потому что только мальчики сразу заставляют мать
Несомненно, турчанка была права. Амалия тоже мучилась тошнотой, когда вынашивала своих детей. Часто находясь рядом с сестрой, Аврора наблюдала, как та, бледная, как привидение, от малейшего запаха мучается приступами рвоты и мечется между постелью и креслом. Состояние будущей матери облегчалось лишь в саду Агатенбурга, где она прогуливалась, поддерживаемая с обеих сторон Авророй и Ульрикой. Погода не имела значения, главное было надышаться свежим, без примеси домашних ароматов, воздухом, ведь зимой окна дома были наглухо закрыты. Даже дворец мог пропитаться не вполне приятными запахами.
Новость повергла Аврору в отчаяние. Вспомнив мучения сестры, она испытала ужас и первым делом потребовала зеркало. Угадав ее мысли, Фатима исполнила приказание, но предупредила:
— Ты бледна, но это нормально, не тревожься: нездоровье редко длится больше трех месяцев...
— Думаешь, это меня успокаивает? Три месяца! Три месяца рвоты, бессилия, уродства...
— Уродливой ты не будешь!
Аврора прогнала ее негодующим жестом, зарылась лицом в подушку и заплакала, приходя в ужас от одной мысли о том, что скажет Фридрих Август, этот ценитель женской красоты, при виде жалкой пародии на свою возлюбленную... В таком состоянии ее и застала Елизавета, часто навещавшая подругу для разговора по душам в часы, отведенные у красивых женщин для священного занятии — туалета.
Первым делом она властно оторвала Аврору от подушек, позволив ей уткнуться лбом себе в плечо.
— Немедленно прекратите рыдать! Или вам не терпится стать уродиной?
— Рано или поздно я все равно ею стану. Лучше не тянуть и начать к этому привыкать уже сейчас.
— Честное слово, вы сошли с ума! Признаться, я не понимаю вашего горя. Родить от него ребенка — это же счастье! Его первенец, да еще мальчик, если верить Фатиме!
— Если он меня разлюбит, то мне больше не бывать счастливой. А он меня разлюбит, если я перестану отвечать на его желание. Какими глазами он на меня посмотрит, если увидит в таком состоянии?
— Не бойтесь, не увидит! Головокружение и тошнота накатывают по утрам, и даже это ненадолго. К тому же ваша беременность станет заметной еще только через три-четыре месяца. К тому же у вас такая горничная, о которой можно только мечтать! Доверьтесь ей и думайте только о себе! Главное — желание оставаться красивой. Не расставайтесь с ароматическим флаконом на случай приступов тошноты и думайте о том, как он примет из ваших рук своего первенца!
— А вдруг он меня, наоборот, прогонит?
— Боже правый, Аврора! Опомнитесь! Куда подевалась воительница, охотница, завоевательница, та, которую все мы знаем? Как вы не поймете, что может значить для вас появление малыша? Разве государь не обещал
— Обещал как-то пару раз, но, похоже, эти обещания уже вылетели у него из головы...
— Ничего, полетают и вернутся! Одно дело — жениться на любовнице, и совсем другое — на матери своего сына...
— Вы так считаете? — пролепетала Аврора, приободренная приоткрытой подругой радужной перспективой.
— Еще бы! Я вам помогу. Скажите себе, что сражение начинается уже сегодня вечером. В Резиденцшлосс состоится бал. Вы будете танцевать на нем в самом красивом платье, с самой обворожительной улыбкой на лице!
— Какое там! Я не смогу...
— Еще как сможете! А пока что отдохните, расслабьтесь. Вас ждет бой!
Сила убежденности, которую пыталась внушить ей Елизавета, была такой, что будущая мать сразу почувствовала себя лучше. Она сумела не только достойно завершить свой туалет, но и съела несколько гренок с маслом и зимнюю грушу, а потом выпила бокал вина. Вечером, как и предрекала подруга, заехавшая за ней, она уже высоко держала голову, улыбалась и источала самоуверенность в стиле мадам де Монтеспан, чему способствовало белое атласное платье с золотой каймой, в котором она явилась на бал. На самом деле она еще чувствовала слабость, но восхищенный взгляд ее возлюбленного мигом ее излечил...
Они танцевали вместе, вызывая всеобщее восхищение, и после изящного реверанса этой пары придворные рукоплескали ей с тем большим воодушевлением, что в зале не было Кристины Эберхардины, оставшейся в своих покоях из-за недомогания, посещавшего ее с подозрительной регулярностью: какая женщина, влюбленная в мужа, согласится увидеть его сияющим в обществе любовницы?
Но кое-кто в зале был чужд всеобщему восхищению: стоя у окна со скрещенными на груди руками, новый канцлер Флеминг ждал, когда фаворитка усядется в кресло неподалеку от вдовствующей курфюрстины Анны Софии. Дождавшись этого момента, он вступил в окруживший ее круг и обратился к Авроре:
— Пригласить вас на танец после Его высочества будет настоящей наглостью, мадам. К тому же я не такой уж блестящий танцор, просто горю желанием с вами поговорить, хотя бы с целью знакомства.
— Верно, мы с вами едва знакомы, но я счастлива представившейся возможности поздравить вас, герр канцлер, с недавним назначением...
— Очень любезно с вашей стороны, мадам, тем более учитывая ваши дружеские узы с моим предшественником. — Молодая женщина подтвердила его слова кивком и улыбкой, и он продолжил: — Поэтому я хочу вам сообщить о своей готовности служить вам так же, как прежде служил он.
— Служить мне? Вы? — не скрыла удивления Аврора. Ей никогда не был симпатичен этот человек, несмотря на его молодость и приятную внешность, однако теперь ей требовалось проявить удвоенную холодность и расчетливость.
— Почему бы нам уже теперь не заключить договор о дружеском согласии? — изрек новый канцлер. — Правда, самое обыкновенное любопытство требует, чтобы я начал с вопроса о вашем здоровье. Говорят, нынче утром вам было нехорошо?
При всем своем самообладании Аврора не сумела скрыть удивления: