Чтение онлайн

— Исключая Хризафия, — напомнил оратор.

— Мне сказали, что он явился по повелению императора. Вскоре ненавистный стоял у моей постели. При свете лампады показал он мне открытый лист за подписью императора, которым на следующий день, то есть сегодня же, предписывалось мне вместе с Вигилием и послом Аттилы отправиться в Паннонию, в царство гуннов, чтобы передать ответ императора…

— Трудно нести этот ответ: много центнеров позора весит он! — с гневом сказал оратор.

— Красные чернила императорской подписи еще не высохли. Значит, они совещались уже

после полуночи: император, Хризафий, Вигилий и, что весьма странно, еще один.

— Кто же это? — с удивлением спросил Приск.

— Эдико.

— Посол Аттилы! От кого ты это знаешь?

— От Вигилия! Как бы мне хотелось знать, благодаря чему этот человек без всяких заслуг так высоко поднялся во мнении императора и даже самого евнуха!

— Именно благодаря отсутствию всяких заслуг, единственно благодаря своему искусству.

— Что ты хочешь сказать?

— Он стал переводчиком, так как кроме латинского и греческого владеет еще готским и гуннским языками. У него есть способность к языкам: двуязычный по природе, он изучил еще несколько других языков, так что теперь может быстро и без запинки лгать приблизительно на шести языках, как по собственному побуждению, так и по внушению этого злого духа — Хризафия.

— Так вот этот самый Вигилий выдал, почти против воли, участие в этом деле Эдико. Когда я, рассердившись, в гневе спросил его, как он осмелился принуждать меня ему сопутствовать, зная, какого я о нем мнения, он воскликнул, пожимая плечами:

— Неужели ты думаешь, что я тебя выбрал для своего удовольствия? Эдико настоял на этом.

— Он меня совсем не знает, — возразил я.

— Это правда! Но он потребовал, чтобы наиболее уважаемый из всех византийских сенаторов (или, по крайней мере, — прибавил старик — который считается таковым) отправился ко двору его господина. Он осведомился, кто у нас такой сенатор, и все единогласно…

— Назвали Максимина, — добавил Приск.

— Иначе Вигилий, — заметил это, друг! — не взял бы на себя всей опасности, все ответственности. Понимаешь ли?

Приск в раздумьи покачал головой.

— Вигилий просто солгал, — сказал он, подумавши.

— И я то же думал и сказал это послу, встретившись с ним с глазу на глаз. Он ведь не гунн, а германец, и не совсем обыкновенный человек.

— Но непроницаемый! — прибавил Приск.

— «Замечательно, что Вигилий на этот раз не солгал» — сказал Эдико мне в ответ. — «Аттила требует посла из числа сенаторов».

— «Но почему ты избрал именно меня?»

— «Это ты узнаешь в свое время», — возразил германец.

— Да, именно в свое время! — раздался сзади чей-то голос.

В испуге они оба обернулись. Позади них стоял Эдико.

— Скоро вы это узнаете, тогда же поймете и причину. А до тех пор будьте осторожнее в разговорах. Не меня бойтесь, а… других.

И он пошел вниз по холму, навстречу повозкам. Внизу стоял его конь, ожидая господина.

Вскоре он медленно проехал мимо тех же полуоткрытых носилок.

— Эдико, Эдико! — снова произнес шепотом сидевший в них. — Эта проклятая боль в пояснице не позволяет мне сесть на коня,

и я принужден сидеть в этом ящике. — Я должен же с тобой наконец переговорить. Ну, хоть на одно слово.

— Молчи, безумный, — отвечал тот, не останавливаясь. — Те двое и без того уже полны подозрений. Погубить нас что ли ты хочешь? И при том еще раньше, чем дело сделано.

Уже сумерки начинали спускаться на землю, а поезд еще не достиг места, назначенного для ночной стоянки, — берегов реки Дрикки, притока Тиссы. Гуннские всадники то и дело подъезжали к Эдико с краткими известиями, при чем все они длинными копьями и своими бичами из крепкой буйволовой кожи неизменно указывали на запад, где среди степных испарений закатывалось солнце, тусклое, багровое, без лучей, без света.

Отпустив всадников, Эдико спокойно смотрел, как они разъезжались в разные стороны.

Вдруг пред ним останови коня один еще очень молодой римлянин. — Эдико, господин, — начал он робко, — меня послал мой отец Вигилий. Он беспокоится… Один из готов, приставленных к повозкам, сказал ему, что он ясно видел на западе густые облака пыли. Очевидно, это — всадники. Отец боится… не разбойники ли это…

— В царстве Аттилы? Нет, мальчик. Успокой храбреца! Разве ты не видел, когда мы переходили вашу границу, сколько скелетов и трупов пригвождено к деревьям там и сям вдоль дороги?

— Видел, — сказал юноша, содрогнувшись. — Да, ваш господин любит страшные украшения. Когда проезжаешь по дороге, поднимаются целые стаи воронов. А там, за поворотом дороги висят трое сразу, — римляне по виду и по одежде.

— Да, да, это два разбойника и римский лазутчик. Мой господин умеет вознаграждать по заслугам. Они были схвачены на месте преступления, тут же обвинены, осуждены и казнены.

— Кровава ваша расправа, — заметил юноша.

— Кровава, но быстра и справедлива, — сказал Эдико. — Ты это еще узнаешь, мальчик.

— Но если там едут не разбойники, так что же это за люди?

— Вечер скажет.

И действительно, едва поезд достиг луговины у брода на реке Дрикке, как сюда же стали прибывать некоторые из тех всадников, которых видел молодой римлянин на западе. Сперва показались гуннские наездники. За ними следовали знатные римляне. А позади тянулись, хотя сравнительно в небольшом числе, тяжело нагруженные повозки.

Максимин и Приск поехали навстречу этому новому поезду.

— Ромул! — воскликнул Максимин, спрыгивая с коня.

— Друг Примут! — удивился Приск, также слезая с коня.

Те последовали их примеру, сошли с коней и пожали им руки.

— А я полагал, ты, Ромул, в Равенне, — сказал Максимин.

— А ты, Примут, почему не у себя в Вируне? — спросил Приск. — Какое дело может быть здесь у префекта Порика?

— А я так думал, что вы оба в Византии, — заметил со своей стороны Ромул, который с виду был немного моложе Максимина.

— Да, а между тем мы встречаемся здесь, в гуннской степи, — вздохнул префект, обладавший мужественной, воинственной наружностью.