Аттила
Шрифт:
— То есть, — с неудовольствием заметил старик, — из всего, что завещано нам отцами, ты веруешь только тому, что тебе кажется пригодным. Берегись! Боги не позволяют смеяться над собой. Берегись, господин!
— Ты грозишь. Хотя гневом богов, но ты грозишь, — спокойно и лишь слегка приподняв голову сказал Аттила. — Ты не знаешь, с кем говоришь, старик.
— Нет, знаю. Я говорю с Аттилой, пред которым трепещет мир, но не боги и не Хельхал. Хельхал впервые посадил тебя на маленькую лошадку, научил тебя держаться пальчиками за гриву и сжимать руку в кулачок. Он бегал взапуски с лошадкой (то была белая лошадка),
— И ты знаешь, что я люблю, когда мне говорят правду.
— Часто, по большей части, но не всегда. Мысли твои — что плохо прирученный степной волк. Великодушие твое — слабо привязанный намордник. Вдруг хищный зверь его сбросит и…
— Да, да, — прошептал Аттила, — врожденную дикость трудно уничтожить. Но будь справедлив, старик. Посмотри, тысячи народов покорны мне. Трудно перечислить богов, в которых они веруют: Христос, Иехова, Вотан, Юпитер, Црнбог… Гунн, христианин, иудей, германец, римлянин, венд — каждый клянется, что его бог есть истинный бог. Христианин скорее позволит себя изрубить в куски, чем согласится принести жертву какому-нибудь другому богу. Что же делать мне, главе всех этих народов? Веровать ли мне во всех ихних богов, из которых один исключает другого, или совсем не веровать ни в одного?..
Хельхал ужаснулся.
— Или мне выбирать то, что мне больше всего нравится, чему я могу верить без лицемерия, без самообольщения?.. Я так и делаю. Прежде всего я верю в самого себя и в свою звезду, и затем также и в того, кто посла меня управлять народами: в бога мести и войны.
Глава VII
Старик успокоился. С восторгом смотря на господина, он воскликнул: — А твои гунны и Хельхал верят в тебя больше, чем ты сам. Больше, увы, больше, чем в благочестивые наставления отцов! — То, о чем мы только что говорили, как раз это подтверждает.
— Что ты хочешь сказать?
— Ведь ты знаешь, — тут старик понизил голос, хотя подслушивать было некому, — что от трупа человека, убитого женщиной, несчастие и гибель распространяются на всех окружающих. Как от чумы бежит гунн от убитых женщиной. И ты знаешь также, что, по древнему народному верованию, проклятие тяготеет не только на самом убитом, но и на его сыновьях! И несмотря на то, гунны верят в тебя и в твое неизменное счастье.
Слегка вздрогнув, как от холода, Аттила плотнее закутался в свой широкий плащ.
— Проклятие уже коснулось одного сына! — сказал он. — Неужели оно коснется и другого? — О, нет! — И одного вполне достаточно для такого глупого суеверия. Он попытался улыбнуться.
— Берегись, Аттила! Не раздражай богов! Чтобы и на тебе не исполнилось того же.
— Нет, уж если чему верить, так я скорее поверю предсказанию жреца. Недавно, принося в жертву пленных боранских князей и глядя на их трепещущие печени, жрец сказал мне: «Тебя Аттила, не ранит ни железо, ни камень, ни дерево. Ни нож, ни копье, ни стрела, ни секира, ни палица. В своей опочивальне, на ложе умрешь ты в нежных объятиях прекрасной женщины».
Прищурив глаза и как бы захлебываясь от наслаждения, рисовавшегося в его воображении, он медленно произнес про себя: «О ты, умная голова!
— Тут, Хельхал, не просто удовольствие. Это предсказание имеет более глубокий смысл… Но слушай теперь, я расскажу тебе о смерти Бледы. Когда мы по- братски, то есть поровну, разделили отцовское царство и сокровища…
— Бледа поступил благородно. Он был старший. Он имел право на все, и отдал тебе половину. Он поступил благородно.
— Но глупо, — с гневом нахмурив брови, воскликнул хан. — Это стоило ему жизни… Несколько лет мы жили согласно…
— Ведь Бледа был очень справедлив.
— Довольно его хвалить, — прервал Аттила сурово. — Он уже давно сгнил и не может тебя наградить за это… Не нападая на соседей, мы только отражали их нападения на нас. Но могущество гуннов падало.
— Нет. Оно только не возрастало.
— А по-моему, это и значит, падало. Напрасно я побуждал брата к войне с Византией, Равенной, готами. Он пропускал все удобные случаи для нападения. «Укажи мне, брат, — говорил он мне, — кто обижает нас, я не потерплю этого. Но самому делать несправедливости, на это я не согласен».
— Мудрый князь!
— Слабый человек!.. Я один, управляя только половиной гуннов, не был настолько силен, чтобы привести свои планы в исполнение. Я мог предпринимать только мелкие походы. Но и тут часто брат, когда находил меня не правым, удерживал мою уже поднятую руку. Долго терпел я все это, скрежеща зубами, но наконец бог избавил меня от него. — Раз как-то я был у него, чтобы убедить его напасть на Византию, где в то время шли страшные междоусобия. Победа была несомненна. Он отказался сперва спокойно, а потом, когда я стал настаивать, с досадой. — «Ну хорошо, — воскликнул я, рассердясь, — я обойдусь и без тебя».
«Ты слишком слаб», — возразил он.
«А это мы увидим», — сказал я и хотел уйти. Тут он начал грозить — и этим погубил себя!
«Берегись!» — говорил он. — «Уже давно я раскаиваюсь, что отдал тебе половину царства… Не нарушай мира! Иначе я спрошу твоих гуннов, не хотят ли они, чтобы я воспользовался теперь правом первородства. Посмотрим, что им больше нравится: жить ли в мире под моей властью, или под твоим бичом вечно воевать с соседями».
Он повернулся и вышел вон.
Сперва я оцепенел, онемел от ярости, потом пронзительный крик вырвался из моей груди, и я бросился вон из лагеря. Прибыв к себе, на Тиссу, я слег в горячке. Ночью видел я сон…
Тут Аттила, остановился, тяжело вздохнул и затем торжественно произнес: — Этот сон решил его судьбу и мою, и судьбу тысячи народов.
Глава VIII
— Мне снилось, будто вдруг подхваченный вихрем, я высоко, высоко, поднялся на воздух, до самых звезд, и потом опустился на вершину высочайшей горы.
До сих пор была темная ночь, а тут наступил светлый день.
Внизу подо мной в красных, как кровь, лучах восходящего солнца расстилались земли, по которым, как серебряные ленты, вились реки. Но и на них лежал кровавый отблеск. Я видел моря с их заливами и островами, но на синих водах морей и на зеленых островах лежал тот же кровавый отблеск.