Чтение онлайн

Разумеется, во Вратах Балдура была уйма уличной шпаны, и это могло ничего не значить, но Астарион на всякий случай перешел на другую сторону улицы. Молодые магистраты не доживали до статуса старых магистратов, будучи идиотами. Когда он оглянулся, один из них перешел улицу и вразвалочку двинулся в его сторону.

Астарион остановился и сделал вид, что разглядывает что-то в витрине. Головорез тоже остановился, по-видимому, завороженный фактурой каменной стены прямо перед собой. Когда Астарион снова пошел, тот последовал за ним.

Дело

дрянь.

Он ускорил шаг. Заглянув через плечо, он увидел, что к преследователю присоединился еще один. Он свернул за угол, и там оказался третий; к этому моменту стало предельно ясно, что за ним следят.

Астарион резко свернул и юркнул в ближайший переулок в надежде скрыться. На мгновение ему почти показалось, что он от них оторвался, но затем на дальнем конце переулка материализовались две фигуры, черными силуэтами вырисовывавшиеся на фоне тусклого оранжевого света фонарей.

Он резко обернулся и увидел позади себя тех троих. В руках у них были дубинки.

Им нужен был его кошелек с монетами? Вполне возможно, но нападение на магистрата — отличный способ внезапно вызвать очень, очень живой интерес у Стражи, интерес, который обычно заканчивался для нападавшего в подвесной клетке. Обычные уличные бандиты не стали бы так рисковать. А вот родственники осужденных…

— Это был милосердный приговор, — произнес он, не потому, что надеялся, будто это имеет значение, а потому, что, черт возьми, это было милосердно; он сделал все, что мог. Они что, хотели, чтобы их повесили?

Один из громил сплюнул на землю. Голос за спиной произнес:

— Да нам как-то плевать на твои приговоры, шеф.

— О, — сказал Астарион, а затем на него обрушилась дубинка, он вскинул руку, чтобы защититься, и…

На самом деле не было никакого смысла зацикливаться на том, что произошло дальше. Пожалуй, лучше всего это можно было описать как сплошное мучительное месиво.

И вот теперь он лежал здесь.

Все будет хорошо, сказал себе Астарион. Ничего такого, что не мог бы исправить жрец. Или зелье лечения.

Правая рука явно никуда не годилась. Он попытался пошевелить левой, наблюдая, как рукав винного цвета дернулся, а затем дрожа приподнялся на дюйм. Кружево на манжете окрасилось в ярко-красный.

Хороший цвет, подумал он. Правда, не сочетается с винным. Зато с темно-фиолетовым смотрелось бы неплохо. Он посмотрел на свою кисть и тут же пожалел об этом. Два пальца были вывернуты под тошнотворным углом, но сама рука казалась более-менее целой.

Все нормально. Пара зелий лечения — и все будет в порядке.

Он поднес руку к голове. Волосы были чем-то пропитаны. Ему очень хотелось верить, что это дождь. Он осторожно провел уцелевшими пальцами по черепу.

Кость сдвинулась с хрустом, которого он толком не услышал, но который на мгновение

заполнил весь его мир.

Это… не нормально. Это очень плохо.

Я буду принимать ванны из зелий лечения, и все вернется в норму.

Он перестал ощупывать голову. Он был почти уверен, что, продолжая, не узнает ничего хорошего.

Я должен добраться до жреца. Или до любого целителя, на самом деле. Сейчас не время привередничать. Он бы даже позволил паладину применить наложение рук; хотя обычно он настаивал, чтобы перед этим ему налили пару бокалов.

Чтобы добраться до целителя, ему придется выползти из переулка.

— Точно, — прошептал он самому себе и попытался встать на колени.

Ослепляющая агония разорвала грудную клетку, и он рухнул обратно на брусчатку. Внезапно стало очень тяжело дышать. Вернее, он дышал, но, казалось, ничего не происходило.

О, у меня пробито легкое. Понятно. Это плохо.

Астариону пришло в голову, что он умирает.

Вот и все. После всего, что я сделал, после всего этого, моя жизнь стоит меньше, чем дохлый олень.

Он никогда особо не задумывался о своей возможной смерти. Эльфам это ни к чему, по крайней мере, первые два-три столетия. Когда тебе переваливает за пятьсот-шестьсот, когда возраст начинает брать свое, тогда ты начинаешь об этом думать. Ты готовишься к неизбежному, что обычно означает примирение с близкими или глубокое погружение в исследования того, как стать личом.

Ему никогда не хотелось становиться личом. Ни у одного из них не было приличных волос, а уж эта кожа… фу.

Да и близких у него, если так подумать, не было. У него были друзья. Вроде как друзья. Люди, которые всегда были рады его видеть, а потом невероятно язвили за его спиной.

Да помогут ему боги, его самым любимым человеком во Вратах Балдура была, пожалуй, мадам Саффрон, державшая лучший бордель в городе. Не то чтобы ему приходилось платить за подобные вещи, но она устраивала великолепные салоны и была очаровательной собеседницей, а затем — и это самое главное — они расходились в разные стороны и не вспоминали друг о друге по меньшей мере десятидневку.

О, конечно, было немало людей, безумно в него влюбленных, но это лишь свидетельствовало об их хорошем вкусе. С тех пор как он прибыл во Врата Балдура, он никому не отвечал взаимностью.

Ему стало интересно, раскошелится ли кто-нибудь из его завоеваний на воскрешение. Маловероятно. Двое из них вообще были поэтами, ради Тиморы. Им едва хватало на вино, куда уж там вытаскивать кого-то с того света.

Да и к тому же для начала им пришлось бы меня найти.

Он попытался позвать на помощь, но в легких почти не осталось воздуха, и наружу вырвался лишь жалкий шепот.