Арминэ
Шрифт:
— Вай, как поясница разболелась, — сказала старуха, с трудом разгибая спину. — В прежние-то годы, когда была помоложе, бывало, весь день, с утра до вечера стираешь на речке, и ничего, а тут один ковер и то не могу дочистить…
— А ты, тетушка Гоар, передохни, я сейчас прополощу свой, а потом и за твой ковер примусь, — сказала молодая женщина старухе.
Тетушка Гоар уселась на камень недалеко от Давида и Шатена, провела мокрой рукой по усталому потному лицу.
— Погляди-ка, Арус, — сказала она вдруг, посмотрев из-под руки на огромное инжировое дерево, ветви которого, низко свисая над речкой, почти лежали
— А разве она не угощает тебя инжиром? — спросила Арус, с шумом бросив на плоский прибрежный камень вчетверо сложенный мокрый ковер, чтобы с него стекла вода. — Вы же соседи.
Мальчишки, закрыв глаза от бьющего в лицо яркого солнца, лежали на траве и прислушивались к неторопливой беседе женщин. Ребята уже давно обсохли, но жара их разморила, и у них пропала всякая охота двигаться.
— Да что ты, Арус-джан! Даже внукам своим она запрещает рвать инжир. Она варит варенье, сушит, а остальные ягоды продает на базаре. — Тетушка Гоар снова поглядела на ветки, усыпанные спелым инжиром. Давид заметил, как она проглотила слюну, и ему вдруг тоже ужасно захотелось инжиру. — Уже три года не ем инжира. С тех пор как высохло мое дерево. А если бы ты знала, Арус, как я его люблю!
— А ты, тетушка Гоар, сходила бы на базар, да и купила бы. Много ль тебе надо?
— Да разве купишь на пенсионные деньги чего-нибудь на базаре? Нынче так все дорого, что туда и не подступиться.
Тетушка Гоар со вздохом встала с места и подошла к ковру, с которого вся вода уже стекла.
— Мальчики, теперь мутите воду сколько душе угодно, — сказала Арус и взвалила себе на плечо чистый ковер.
И женщины, громко беседуя, ушли.
— А знаешь, Шаген, — задумчиво начал Давид, проводив взглядом тетушку Гоар и Арус, — мама мне рассказывала, что Давид Сасунский когда видел, что у кого-то было много добра, а у других ничего, он всегда отнимал у богатого это добро и делил поровну между бедняками… И вообще он был очень справедливый человек.
Давид приподнялся на локте, поглядел на свисавшие над водой тяжелые ветви инжира, будто любовавшиеся собственным отражением в воде. Потом перевел взгляд на высохшее инжировое дерево тетушки Гоар, которое словно в немой мольбе воздело к небу темные голые ветви. Шаген сразу понял, что Давид, неистощимый на всякого рода выдумки, затевает что-то интересное. Недаром же мальчишки его прозвали Давидом Сасунским.
— Будь Давид Сасунский сейчас жив, наверняка он отнял бы у бабки Сиран часть ее инжира и раздал бы тем, у кого нет во дворе инжирового дерева, — лукаво улыбаясь, продолжал Давид. — Чтоб все могли поесть, правда?
Шаген хотел что-то ему ответить, но вдруг, осекшись на полуслове, вскочил на ноги и воскликнул:
— Понял! Мы это сделаем сами, да?
— Вот именно. Давай отнимем у этой жадины, старухи Сиран, инжир и отдадим тетке Гоар.
— Но ведь Сиран глаз не спускает
— А мы все-таки это сделаем. Обязательно, сегодня же, — твердо сказал Давид. И тут же с жаром стал излагать Шагену свой план.
Вечером, часов около десяти, Давид, дождавшись, когда отец и мать ушли спать, оделся и побежал к Шагену. Тот уже ждал его у своих ворот. Вечер был теплый, облитый лунным светом.
— Взял во что рвать инжир? — тихо спросил Шаген. В темноте поблескивали лишь голубоватые белки его серых глаз.
— Ага, вот… сумку, — так же тихо ответил Давид. — А ты что взял?
— Я тоже взял мамину старую продуктовую сумку.
— Тогда пошли скорей…
Они побежали к реке. Поселок Саришен спал, лишь кое-где в окнах еще горели огни. К счастью, в окнах бабки Сиран уже не было света. Вскарабкаться на ограду, а с ограды на инжировое дерево было для мальчишек минутным делом. Стараясь не шуметь, они принялись наполнять сумки спелым инжиром.
— У меня уже полная сумка, — сказал вполголоса через некоторое время Давид.
— И у меня почти полная, — сказал Шаген невнятно — рот у него был набит инжиром.
— Ну тогда хватит, давай слезем.
Мальчишки спрыгнули с ограды на узенькую полоску берега и, сгибаясь под тяжестью собранного инжира, пошли к дому тетки Гоар. Видно, она легла спать: двор ее был погружен в темноту.
— Погоди тут, — прошептал Давид. — Я посмотрю…
Он поставил сумку на землю, а сам забрался за ограду. В темноте белела постель тетушки Гоар, которая имела обыкновение летом, в жаркую погоду, спать на широкой скамье под деревом.
— Подай сумку… — попросил Давид.
Шаген поднял сумку с инжиром. Давид взял ее и спрыгнул во двор. Прыгая, он задел ногой камень, тот со стуком упал на землю. Давид в замешательстве застыл на месте, с замиранием сердца прислушиваясь к храпу тетушки Гоар, но старуха, к счастью, спала крепко. Выждав минуту или две, Давид на цыпочках подошел к колченогому столу, стоявшему перед лавкой. Он осторожно высыпал почти половину инжира прямо на клеенку. Потом так же осторожно, чтобы не разбудить старуху, он побежал назад к ограде.
— Всё?.. — спросил Шаген, беря сумку с оставшимся инжиром. Он что-то жевал.
— Всё… — ответил Давид, спрыгнув с ограды на землю. — Да хватит тебе лопать инжир!
— А разве мы не съедим остальное?
— Да ты что? Раздадим тем, у кого нет во дворе инжирового дерева. Как сделал бы Давид Сасунский…
— Но то Давид Сасунский, а то мы, — разочарованно протянул Шаген.
Мальчишки пошли вверх по улице, поднимавшейся прямо от речки. Поравнявшись с домом Аси Тер-Терян, девочки из их класса, они остановились.
— По-моему, у них нет инжирового дерева, — сказал Шаген, — давай им дадим немного.
— Давай…
Они подошли к полуоткрытой калитке и заглянули во двор. Там никого не было, но в окнах еще горел свет.
— А куда высыпать? — прошептал Шаген.
Через весь двор была протянута веревка, на которой сушилось белье.
— Сейчас… — Давид снял с веревки полотенце, расстелил его на ступенях веранды. — Давай, сыпь сюда…
Выйдя на улицу, они осторожно прикрыли за собой калитку.