Архангельск
Шрифт:
Авдотья даже прихлопнула ладонью по столу, чем вызвала не одну приподнятую в удивлении бровь собравшихся.
Начавший после нее говорить «…так-то, так…» Савва был прерван вставшим во главе стола Егором. Коли голова встал, знать, конец спорам, начало делам.
– Вот што скажу. В главном большуха верно сказывала. Надо промысел укреплять. Наших сынов да пришлых там сотен пять душ, да нас не меньше. Некуда нам хорониться. Ты, Савва, верно рек, тебе и заимку в лесу ладить, в нее парубков с детьми да тяжелыми бабами отправим коль что. В помощь себе да сынам
Все сидящие повернулись к углу дома и перекрестились на иконы. Споров больше не было, наспорились уже. Коли глава рода последнее слово сказал, то так тому и быть.
Вновь скрипнула дверь дома, выпуская в метель переговаривающихся по-деловому поморов. Ожидающий их народ всколыхнулся вопросами, потянулся к выходившим. Последним, разогнувшись от низкого проема, появился Егор, натягивающий на руки меховушки.
Староста оглядел набежавшую толпу, прихлопнул руками, чему-то усмехаясь, и гаркнул так, что на полсела слышно было:
– Что стоим, православные?! Надоть промыслу государеву подсобить! Неча нам отсиживаться, айда к цехам. Откладывайте покуда хозяйства, навалимся всем миром – ни один ворог нас не сковырнет! Нам тут жить!
Темные силуэты поморов шли сквозь пургу через Мельничный ручей, к цехам завода. К толпе продолжали стекаться ручейки жителей от дальних домов. Навалиться всем миром – это святое. Им действительно «тут жить».
Продолжение дневника
Не знаю, что там написал отец Ермолай, но завод готовился к долгой и кровопролитной войне. Кроме работающих, как проклятые, цехов, новыми реалиями стали два земляных редута – один у верфи и второй на впадении Мельничного ручья в Двину, то есть по краям завода. И это зимой! В дикие морозы! Редуты, правда, небольшие, но зато венчали их орудийные башни, грозно поводящие парами трехдюймовок и курящиеся тонкими струйками дыма печей отопления. Страсти-то какие! То, что морпехи были с оружием, меня удивить уже не могло, логичное продолжение.
Спрашивать, кого ждем в гости, не армию ли султаната в полном составе, было как-то неудобно. Настрой у всех встречающих выглядел боевым и приподнятым. Но эта пара башен меня добила. Спросил, кто хоть внутри и чего им там спокойно не сидится. Объяснили, что в башнях дежурят пушкари, а стволами и башней поводят, чтобы не примерзали. Сами башни стоят на невысоких срубах, которые просто засыпаны, так что в каждой башне по трое пушкарей – один сидит внизу, топит нашу походную печку, и снаряды там же держат, самоубийцы, а двое дежурят в башне. Слов нет. Точнее, есть, но они их не заслужили, скорее отец Ермолай. С отцом поговорю отдельно.
Теперь время всех хвалить и рассказывать, как ими горжусь. Что является чистой правдой. Бог с ним, что нам вся эта фортификация не нужна, зато народ теперь видит, что у нас все серьезно, и гордится, а главное, пушкари на настоящих башнях тренируются. Пусть так и будет.
Весь вечер народ гулял.
Пару дней носился, как тайфун, по верфи и заводу, решал накопившиеся проблемы и создавал новые. Потом уехал на Соломбальские верфи, пока еще лед стоял, для проверки готовности винджаммеров. Отъезжая, обещал пушкарям устроить по возвращении экзамен на тренажере.
В Архангельске развил не менее бурную деятельность, пользуясь тем, что Апраксин остался в Москве и собирался в Азовский поход. В Москве мы с ним встречались всего несколько раз, он к Петру старался держаться поближе, но про свое вынужденное самоуправство на верфи ему рассказал, чтобы обид потом не было. И получил отпущение грехов под штоф в офицерской компании.
Теперь вот решил нагрешить с новой силой. И мне это вполне удалось. Все работали теперь только на два винджаммера, и покрытие их обшивкой шло буквально на глазах. Думаю, мачты начнем ставить одновременно тут и в Вавчуге. Символично. Уехал обратно, боялся, что река вскроется.
Соревнования башнеров устроил с размахом. Стреляли они у меня по всем пяти щитам, произвольно расставленным по стрельбищу. На стрельбы собралось много зрителей, так как про экзамен, отъезжая, имел глупость сказать прилюдно. Велел подогнать к полигону кухню, отчего народу сразу существенно добавилось. Всем пушкарям давали три попытки, по два патрона на мишень и ограничивали время двумя минутами, о чем отбивали колоколом.
Вот тут серьезно задумался. Они на полигоне тренируются без затычек в ушах, а на корабле что делать? Хорошо хоть дежурные в боевых башнях редутов сидят заткнув уши, пусть привыкают. Надо срочно придумывать систему коммуникации с глухарями при орудиях. А то они мне настреляют, пожалуй. Отложил мысль до вечера. Впереди был увлекательный марафон пушкарей. Думаю, при таком стечении народа они выложатся по максимуму, вот я и посмотрю, какой он у них, этот максимум.
Стреляли довольно средненько, и это при том, что качальщики платформы пушкарям явно подыгрывали, изображая пологую и спокойную зыбь. Сделал вид, что не заметил, дал отстреляться всем пушкарям по первой попытке. Первую попытку пушкари сдали на оценку «хорошо». В перерыве отвел качальщиков в сторонку и задал один-единственный вопрос:
– Уважаемые, когда в море, в свежую погоду, наши пушкари не попадут ни в один вражеский корабль, на вашу совесть ляжет ответственность за четыре сотни душ, а то и более. Думайте и сменщикам мои слова передайте.
Вторая попытка была никуда не годная, даже на зачет не тянула. Сильно огорчился, собрал пушкарей и заряжающих, объяснил основную ошибку – стрелять надо в мертвых точках, когда башня на доли секунды зависает неподвижно на гребне волны или во впадине. Показывать не стал, опасался опростоволоситься, у меня со стрельбой с качающейся платформы также не все хорошо было.