Чтение онлайн

— Ты видел? Ты видел? Как я ее, а?

И вот оно. Свет гаснет. Толпа взрывается дружным криком, потому что она ждала этого не один час. На сцене загорается экран, по которому бегут зигзаги разноцветных молний, а из динамиков вырывается звук, похожий на то, как если бы грузовик с металлоломом въехал в витрину с посудой. Дымовые машины работают на износ. Через тридцать секунд сцену уже не видно. Через минуту не видно первых рядов. Раздается длинная барабанная дробь.

Барабанщик, крепкий мужик с ослиной головой, обрушивает на установку град ударов. Прямо в медленно чернеющее небо бьет ряд вертикальных фонтанов. Пламя поднимается вверх на три метра

и тут же опадает. Вокалист, смазливый паренек лет двадцати пяти, выходит под свет софитов. На нем косуха с шипами, которая, по задумке стилиста, должна придавать ему демонический вид. Не получилось, уж слишком он сладенький. Впрочем, девчонкам нравится, и они пронзительно визжат, увидев своего кумира. Солист подходит к краю сцены. Косуха расстегнута, а под ней показалась футболка с надписью «KRASOTA STRASHNAYA SILA». Слева от него стоит гитарист-петух, а справа — собака-клавишник. Тело у музыкантов человеческое, а вот головы звериные. Я даже боюсь представить, сколько они Зоотерике задолжали, раз в таком виде ходят.

— Привет, Саратов! — орет этот трубадур. — Как настроение?

Толпа орет что-то нечленораздельное. На сцену прилетает несколько бутылок, а охрана вытаскивает пару человек и начинает охаживать их дубинками.

— Что? Не слышу! — надрывается певец, уставившись вдаль необычно широкими зрачками.

— Это Воронеж, мудило! — орут ему в ответ. — Пой давай!

Сцена оживает. Лазеры режут дым, превращая набережную в преддверие Хтони, затянутой туманом. Зеленые лучи уходят в реку, подсвечивая воду изнутри, и теперь кажется, что там, в глубине, плавает что-то светящееся и загадочное. На самом деле это туша цапли-кровососа, которую волны мотают около берега. Их еще порядочно осталось в камышах.

«Бременские музыканты» жгут. Трубадур орет что-то мелодичное, девчонки кричат, прыгают от восторга и тянут руки к сцене. Какая-то симпатичная барышня снага повисла на моей шее, и я не стал ее отталкивать. От нее тянет молодым задором, неуемной энергией и прямо каким-то звериным желанием. Я медленно пьянею от ее запаха и начинаю грубо шарить по извивающемуся рядом девичьему телу. Она запрокидывает голову и впивается в мои губы жадным поцелуем. Грохот барабанов, вспышки яркого света и молодая женщина рядом, горячая, как огонь. Долго ли двадцатилетний парень способен остаться в здравом рассудке?

Кульминация шоу наступила, когда барабанщик, видимо, окончательно потеряв ритм, обрушил на установку град ударов, а пиротехники, поняв, что концерт подходит к концу, и бюджет надо осваивать, запустили в небо всё, что осталось. Фейерверки взлетели с понтонов на воде. Золотые, багряные и зеленые гроздья рассыпались над рекой. Это было красиво, очень красиво, если не считать того, что один из зарядов срикошетил от фонарного столба и угодил прямо в мусорный бак, который тут же вспыхнул. Но это было красиво тоже.

Музыка замерла. Тишина наступила так резко, как будто у соседа, наконец, замолчал перфоратор. В этой тишине стало слышно, как вода бьется об опоры моста, как кто-то ищет потерянный кроссовок, и как звукорежиссер тихо, но проникновенно материт этот мир. Вокалист, мокрый, красный и счастливый, проорал в микрофон.

— Спасибо, что пришли. Бобруйск, вы лучшие! Я люблю вас!

Толпа ревет от восторга. Кто-то, наконец, находит потерянный

кроссовок. Кто-то дерется. Кто-то обнимается с едва знакомым человеком, например, я. Звукорежиссер с лошадиной головой выключает пульт, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и выдает звук облегчения, похожий на и-го-го. Он манал все эти выезды к туземцам. Он слишком хорош для этого.

— К тебе или ко мне? — я жадно куснул девчонку за ушко.

— Ты Вольт, я помню, — внезапно посерьезнела она. — А как меня зовут?

Вот блин, она же называла, а я забыл.

— Тебя зовут принцесса, — выкрутился я. — А еще волшебный цветок, звездочка и просто самая красивая девушка на свете. У меня от тебя так голову сорвало, что я и своего имени не помню. Хочешь, спроси, как меня зовут, и я не отвечу. Потому что я опьянен твоей красотой.

— Уболта-а-ал-на… — растерянно захлопала прелестница длинными ресницами. — Вот ведь чертяка языкастый! Пошли быстрее, йопта, а то у меня сейчас задница задымится. К тебе идем. Ко мне нельзя-на. У меня муж дома. Он, конечно, пьяный в дрова, но все равно это будет как-то неудобно…

Утро я встретил в квартире, слегка напоминавшей поле боя. Свои трусы я нашел на люстре, а остальную одежду собрал на полу. Она была разбросана от лифта до кровати. Голова гудела, ноги подгибались и немного подрагивали. Ниже пупка все налилось приятной тяжестью, зато рассудок был светел, как никогда раньше. Видимо, гормональный фон понизился до рабочих значений, вернув мне пронзительную ясность мыслей. Принцесса и впрямь оказалась с огоньком.

— А, так вот, как тебя зовут, — я смотрел на зеркало, где помадой было написано: «я Инга, ска! А ты хорош!»

Я налил чаю в любимую литровую кружку и вышел на балкон, привычно всматриваясь в жутковатую синеву, привольно раскинувшейся на горизонте. Злобный взгляд впился в меня из лесу, пробирая до самых костей. Нет способа лучше, чтобы проснуться утром. Крепкий чай и созерцание Хтони. Я так каждый день делаю.

— Хуеморген, Вольт! — услышал я недовольный голос гнома. — Ты таки совсем не думаешь о соседях. Твой дэр гросэ либэсбэвайс, ночной, так сказать, марафон, не дал нам спать.

— Прошу прощения, дядя Ганс, — повинился я, не чувствуя, впрочем, ни малейшей вины. — Дело молодое. Сам таким не был, что ли?

— Тем более не нужно будить в людях зависть, — ответил он и щелчком отправил окурок вниз. — Ты тоже когда-нибудь обзаведешься пивным животиком и сварливой женой. А какой-нибудь юный херр в хорошем смысле этого слова, живущий через стену, будет таскать к себе телок и забавляться с ними всю ночь. И тебе будет очень обидно, прямо как мне сейчас.

— Так что, не приводить больше? — ссориться с соседями не хотелось.

— Да приводи, конечно. Что я, совсем без понятий, что ли, — грустно вздохнул гном и ушел на кухню, где, судя по ругани тети Берты, уже остывала овсянка, полезная при его повышенном холестерине.

Утром у меня работа в руках горела. Принесли немного ливера, который я обработал и приготовил к продаже. Провел по программе небольшую закупку, чтобы в офисе не придирались, и даже разложил лекарства по алфавиту. Они у меня были изрядно перепутаны. Скоро тетке Вале смену сдавать, нехорошо. А то, что она меня с товаром нахлобучила, ну и пусть. Я сегодня добрый.

Дзынь!

В аптеку вошел тощий мужик, сероватая кожа которого свисала вниз неопрятными складками и колыхалась при каждом шаге. Он шел, держась за стену, покачиваясь и глядя на меня с каким-то непонятным выражением. Кажется, он был очень зол.