Аня
Шрифт:
— Что-то торговля у тебя не очень, — извиняющимся тоном сказала Аня.
— Много ты понимаешь. Это только начало. Скоро магазин открою.
— «Я планов наших люблю громадье!» — весело процитировала Аня, надеясь убить несколько зайцев сразу.
Заяц номер один: морально поддержать отца. Какой-то он жалкий. Суетится, пыжится, пытается что-то доказать. А ведь мама говорила, он был неплохим инженером. Заяц номер два: найти взаимопонимание. За семь лет разлуки они здорово отвыкли друг от друга. Им теперь надо заново знакомиться. И, наконец, заяц номер
Все эти заячьи мотивы разбежались по полочкам сами собой — очень хотелось понимания. И любви.
— «Громадье!» — передразнил отец. — Что б ты понимала! Сейчас столько возможностей. Шевелиться надо, а не болтать.
— Но я же поступать приехала, — попыталась она оправдаться.
— Кстати, насчет поступать. С твоим аттестатом только в дворники.
— Ну и пусть! — расстроилась Аня.
Отвернулась и принялась перекладывать рубашки, самостроченные предприимчивыми кооператорами, пряча вспыхнувшее предательским румянцем лицо. Конечно, отец прав. Она действительно ни на что не годится. И зачем в Москву приехала? Только деньги на билет потратила. Мама из-за этого в долги влезла, нанялась еще полы мыть в сберкассе, будто мало ей работы в киоске.
— Хватит уже дуться, — примирительно сказал отец. — Так куда собираешься все-таки?
— Не знаю. Думала на журналистику.
— Да это стопроцентно безнадежный вариант. Туда поступить — или лапу волосатую надо иметь, или мешок денег. У меня, извини, ни того, ни другого. И пытаться нечего. Иди куда-нибудь в экономический, что ли.
— Там математика…
— Надо было с репетиторами заниматься.
— А деньги? Откуда они у нас?
— Что, мать не в состоянии заработать хотя бы минимум?
— Она и так на двух работах.
— Да хоть на десяти. Надо мозги напрягать, а не полы мыть. Вот хотя бы открыли кабинет психологической разгрузки, — на ходу воодушевился отец.
— Как это?
— Так это. Книги надо нормальные читать. Читаешь всякую муру. Полно ведь приличной литературы. Кабинет психологической разгрузки. Слышала про такое? Стены светлые, ковер там, шторы всякие. Цветов побольше. И чтобы музыка тихая играла. И все!
— Что — все?
— Народ валом повалит. Будут сидеть в креслах, слушать музыку. Стрессы снимать. И за это платят, между прочим, прилично. Только пальцем помани.
— Ну да. Поразгружаются, порасслабляются — и бегом в огород картошку копать. Или полы в подъезде мыть.
— Ничего ты не понимаешь. Я тебе дело говорю. Взяли бы и попробовали. Или нормального жениха бы нашла, иностранца. И за бугор свалила. Все так делают.
— Не с моей внешностью, — уже почти весело ответила она. — Мне только за тракториста светит.
— Да уж, — согласился отец. — Куда же тебя девать?
— В медицинское училище. А что? Нормальная профессия. Может, у меня получится.
— Чего ж не получится — горшки выносить? Мадам! — отец повернулся к необъятной женщине. — Мадам! Обратите внимание: кофточка — прямо на вас сшита. Европейское качество. Сделана по немецким лекалам.
Виктор мечтательно прикрыл глаза, демонстрируя неземное наслаждение от прикосновения к дешевой синтетике, и полностью переключился на торговлю, поскольку возле прилавка стал постепенно скапливаться народ, притянутый стадным инстинктом: если покупают, значит, это кому-нибудь нужно.
Ночью не спалось. Накануне с трудом дождалась, пока все отужинают и освободят кухню. Еще не привыкла к сдвинувшемуся времени. Особенно изнурительным был ранний вечер — глаза закрывались сами собой, тело наливалось свинцовой тяжестью, а голова соскальзывала с подставленных подпорками рук. Она мгновенно провалилась в сон на своем шатком ложе, невзирая на капризы Андрюши, громкие разговоры взрослых, глухой монотонный прибой большого города, врывающийся в открытое окно.
Внезапно проснулась в полной тишине, чувствуя легкость и бодрость. Поначалу старательно лежала, надеясь снова уснуть. Но потом, не выдержав, осторожно встала и, усевшись на подоконник, задумалась.
На простеньких электронных часах светились цифры. Три часа. До утра еще так далеко… За окном тихо дышала сонная Москва, затопленная мраком. Уличные фонари изгибались вопросительными знаками, в доме напротив не теплилось ни одно окно, слепые витрины прятали в глубине мохнатую мглу, и лишь тусклые звезды печально мерцали в черном далеком небе, стесняясь озарять неприбранную столицу.
Изредка тишину нарушали торопливые гулкие шаги ночных прохожих. В подъезде взвыл лифт, разбуженный припозднившимся соседом, затем лязгнула средневековая дверь, надежно упрятывая своего владельца.
Аня зябко передернула плечами. Стараясь не шуметь, спрыгнула на пол и нашарила клавишу выключателя. Лампочка послушно вспыхнула, и она зажмурилась. В коридоре зашуршали медленные шаги, дверь в кухню неуверенно приоткрылась.
— Деточка, вы не спите? — прошелестела Марина Николаевна.
— Нет. У нас сейчас день. Никак не могу привыкнуть, — шепотом пожаловалась Аня.
— И мне не спится. Старческая бессонница, — лукаво улыбнулась Марина Николаевна. — Я бы не стала вас беспокоить, но увидела свет. Пить очень хочется.
— Давайте я вам чайник вскипячу.
— Нет-нет, не надо. Еще разбудим всех. Достанется обеим. Я водички выпью. А хотите, у меня посидим?
— Хочу.
— У меня не очень прибрано, — смущенно призналась Марина Николаевна, тяжело опустившись на тахту, застеленную серым застиранным бельем, сбившимся в застарелые складки, усеянные крошками. — Садитесь куда-нибудь.
Сесть было решительно некуда. На табурете скучали лекарственные флаконы и коробочки, тарелка с остатками подсохшей вермишели, тусклый граненый стакан и неожиданно изящная позолоченная чашка из тонкого фарфора. Рассохшееся кресло-качалка пряталось под грудами тряпья. Аня осторожно сдвинула его в сторону и села. Проснулся облезлый волнистый попугайчик, заскрипел на той же ноте, что и качалка. Марина Николаевна спохватилась: