Амадора. Та, что любит...
Шрифт:
— А мне плевать…
— Ты мне осточертел! Еще брат называется… из‑за тебя ни один парень близко ко мне не подходит! Отвяжешься ты от меня когда‑нибудь? Сил моих больше нет!
— А у меня нет сил глядеть, как эти придурки трутся возле тебя…
— Ну так не смотри! Отстань от меня! Дерьмо вонючее…
— Может, я немножко резок…
— Немножко?!
— Да кровь у меня вскипает, когда я вижу, что какой‑нибудь гад готов тебя трахнуть…
— А если он мне нравится?
— Да что ты понимаешь!
— Это почему?
Тут
— Ты готова целоваться с кем попало.
— Не с кем попало, а с теми, кто мне нравится.
— Да этого татуированного ты отродясь не видела…
— Ну и что? Он мне понравился!
— Да ты с кем угодно пойдешь! Даже со мной, будь я понастойчивей…
— С тобой?!
— А ты сможешь меня поцеловать, как тех парней?
— Нет…
Я пододвинулась к нему и зажмурила глаза.
— Но ты можешь меня поцеловать…
Я приоткрыла рот, ожидая оплеухи. Но он поцеловал меня. Целовался он так же, как я целуюсь. Его поцелуй длился довольно долго. Я пристально посмотрела ему в глаза и пошла прямо в свою комнату. Больше мы не целовались, но после этого он стал уважительнее относиться ко мне. Хорошо это или плохо, но о поцелуе на кухне мы больше никогда не говорили… Это был братский, но какой‑то странный поцелуй. Всякий раз, когда я смотрела фильм или читала роман про инцест, я вспоминала этот поцелуй и думала о Паулу. После поцелуя я твердо решила, что более близких отношений с братом у меня быть не должно. Кровяные тельца не позволяют — ничего не поделаешь.
Однажды я грезила, что подхожу к Паулу, прикинувшись незнакомкой. Мы встречаемся на ярмарке. Пакет у меня рвется, фрукты катятся по земле… Он помогает их собрать. Мы идем в кафе. Потом наши встречи продолжаются. Будь он моим братом, я бы его узнала, хоть бы он всю жизнь в Японии прожил. Так же и Педру — в любом случае я бы признала в нем брата. Против кровного родства не попрешь.
«Мир тесен, в нем всего шестнадцать человек». Остальные тесно связаны с этими шестнадцатью. Кто‑то мне сказал эту глупость… Но поистине диву даешься, как порою в жизни повторяются события и пересекаются пути! Кажется, что на земле и вправду шестнадцать человек, не больше.
Мигел — это имя: Михаил Архангел.
Фонсека — это фамилия, которую носит Фернанду, мой Дон‑Жуан… Мигел Фонсека. Для меня это было как зуботычина, как удар в поддых или ниже пояса. Душа моя оказалась в нокауте. У меня перехватило дыхание, по телу побежали мурашки. Я ухватилась за дверную ручку и сделала глубокий вдох, чтобы не свалиться с ног.
Мигел Фонсека. Имя распространенное. Я лихорадочно стала перебирать в памяти имена, знакомые по документам, по страшным снам и по вожделенной действительности…
И тут я взвыла, как затравленная волчица. Имя Мигела Фонсеки было на экслибрисе «Божественной комедии» — на том самом экземпляре, где мама нарисовала свою пятиконечную звездочку… Дон‑Жуан говорил, что
Мигел Фонсека — отец Дон‑Жуана. Отец у него, насколько мне известно, жив. Он занимался импортом и экспортом какой‑то продукции, и у него были филиалы в Майами, в Токио и где‑то еще. Я вспомнила, как пялилась на Дон‑Жуановы коленки. И тут сработал автоответчик.
— Анжела? Как дела? Анжела!
— Все очень хорошо!
— Я всё думал о тебе, пытался тебя разыскать… Так у тебя все хорошо?
— Все хорошо.
— Правду говоришь?
— Можешь не сомневаться.
— А что звонишь? Соскучилась или жалко меня стало?
— Звоню, потому что обнаружила странную вещь.
— Все‑то ты со своими секретами!
— Это серьезно… Твоего отца зовут Мигел Фонсека?
— Да, его так звали…
— Звали? Он ведь жив…
— Да нет — уж два года как помер.
— Два года?!
— Сердце не выдержало. Сидел у себя в кабинете, работал, все было нормально, и вдруг застонал и упал.
— Боже мой…
— Он был совершенно спокоен… Контора у него была напротив кладбища, он и говорил, что когда умрет, нужно будет только пересечь улицу…
— Напротив кладбища?!
— Да, и он заранее оплатил похороны и заказал гроб, чтоб не утруждать тех, кто его переживет. Представляешь?
— Потом поговорим. Сейчас мне пора кончать.
— Как же так?! Анжела! Погоди, что мы всё о грустном… Извини! Расскажи хоть, как твоя жизнь?
— Да какая у меня жизнь? Чушь какая‑то!
— А что такое?
— Я тут разбирала старые бумаги, газеты, журналы, книги…
— Нашла, небось, мою фотографию и вспомнила, что любишь меня.
— Ничего подобного, Дон‑Жуан! Я тут нашла в старой газете заметку об авиакатастрофе. Там сказано, что среди погибших — некто Мигел Фонсека…
— Эта авиакатастрофа и спасла старика…
— Спасла?
— Погиб другой Мигел Фонсека…
— Не может быть…
— То, что их спутали, помогло папаше отделаться от кредиторов и от любовниц… Хе‑хе…
— От кредиторов и от любовниц?!
От кредиторов и от любовниц… Хе‑хе… В глазах у меня потемнело. Я вздрогнула, бросила трубку и оцепенела. Не заплакала. Мною, должно быть, овладело отчаяние из‑за того, что этот человек наверняка был моим отцом, а Дон‑Жуан, следовательно, мой брат. Значит, я уже повинна в инцесте… Но меня угнетало другое… От кредиторов и любовниц. То, что в книге нарисована звездочка, ничего не значит — все рисуют пятиконечные звездочки, сердечки, цветочки, квадратики… Странным было лишь то, что человек этот умер два года назад, то есть именно тогда, когда у мамы выросли крылья.