Чтение онлайн

— Они думают, ба! — обиделась Мари. — Наукой доказано. Мыслительный процесс начинается уже на определенной стадии формирования плода.

— Ишь ты! Стадия, наука!.. Кушай, кушай, девочка. — Мадам Сифиз старательно совала соску теплой бутылочки в ротик тезки моей подруги, но та мяукала, как котенок, и отворачивалась.

А Мадлен осторожно сосала мою грудь.

— Удивительно, — сказала я. — Правда. Такие крохи, а все разные. Жюльет с одинаковым усердием сосет и грудь, и бутылочку. Эдит вон, видите, от бутылочки

воротит нос, а грудь даже прикусывает от жадности. Мадлен тоже не в восторге от бутылочки, но грудь берет очень бережно, словно боится сделать мне больно.

— Да. Удивительно, — кашлянув, отрывисто заговорила наконец большая Эдит, глядя куда-то в пустоту. Но тут же перевела взгляд на меня и весело добавила: — Спасибо, дорогая, за «Эдит». Я очень тронута. — А ее глаза, как в замедленном спецэффекте, из настороженных постепенно превращались в лукавые. — Значит, ты говоришь, что Мадлен боится сделать тебе больно?

— Да, мадам, Мадлен самая смирная, — вместо меня ответила Мари. — У Жюльет самый большой аппетит, а ваша тезка вечно всем недовольна.

В подтверждение ее слов маленькая Эдит выплюнула соску и что есть мочи завопила. Жюльет открыла глазки и тоже заплакала, видимо, из солидарности. Только Мадлен, также размеренно посапывая, продолжала тянуть из моего соска. Хотя, кажется, ее усилия были напрасны. Ей опять досталось меньше всех. Да, Мари права, в следующий раз нужно начинать кормежку именно с нее.

Когда все мои сокровища уснули и остались под присмотром Мари, мы с Эдит и мадам Сифиз спустились в кухню. Селестен и Бернар были в школе. Торжественно водворив меня с близнецами в дом, где уже ждали Эдит, вызванная по этому случаю мадам Сифиз и ее внучка, согласившаяся стать няней, Мишель отбыл в спешном порядке на слушание очередного дела в суде.

Мадам Сифиз выпила с Эдит черного кофе, — да, этот напиток непозволительная роскошь для кормящей мамашки, я вынуждена довольствоваться только молоком и кипяченой водой, — и ушла, заверив, что крохотули очаровательны и она готова в любой момент прилететь на помощь. Если что. И как-то особенно посмотрела на меня. Впрочем, может, и не особенно. Просто мне сейчас все казалось особенным, даже тишина в доме. Моя теплая, славная живая тишина в моем теплом, славном доме, в котором теперь стало живее еще на целых три души!

— Я тебе бесконечно благодарна, Эдит, — сказала я. — Если бы не ты, ничего бы не было.

Она откровенно засмущалась и характерным жестом поправила волосы.

— Правда, Эдит. Я бы не выдержала в постели полгода, и девчонок бы не было. Ты же знаешь, я активный человек, бездельничать и валяться в кровати — не мой стиль.

— Но, Полин, у тебя не было другого выбора.

— Почему? Был. Я могла сдаться и не доносить. Знаешь, какие только мысли не лезли в мою голову, когда я сутками отлеживала бока и смотрела

все эти дурацкие телевизионные сериалы, а за окном шла нормальная жизнь?

— Ничего, Полин. Все позади. Ты выдержала! Ты — героиня!

— Это ты героиня, Эдит. Взвалить на себя чужую семью!

— Вы мне все совсем не чужие, но…

— А какое чудо ты сотворила на втором этаже!

— Но это не я.

— Не скромничай, Эдит. Вместо комнаты для гостей — дивная детская, рядом комната для няни и наша спальня. А комната Селестена и кабинет Мишеля — на другом конце, чтобы малышки их не беспокоили. И все с таким вкусом! Я бы и сама не сделала лучше.

— Это правда не я.

— Да ладно. Мишелю бы никогда в голову не пришло затеять такое великое переселение народов. И главное, ничего мне не сказали! Настоящий сюрприз. Я так суеверно боялась даже намекнуть ему на то, чтобы заранее оборудовать детскую, когда стало ясно, что там сидит тройня. — И показала на свой живот. Он был безобразным и складчатым, как у бегемота. Да еще этот шов от кесарева сечения. Из-за него пришлось лишнюю неделю провести в клинике. Я невольно вздохнула. Чужая, рыхлая, расплывшаяся фигура. Даже руки.

— Не переживай. Через пару месяцев все восстановится, — словно прочитав мои мысли, обнадежила Эдит. — Только это переселение народов, как ты назвала, вовсе не моя заслуга. Разве Мишель утром не признался тебе?

— В чем он должен был признаться?

— Ой, только, пожалуйста, не нервничай. И благоустройством, и, так сказать, надзором за твоими мужчинами занималась мадам Сифиз, а вовсе не я. И твоя свекровь, Анжели.

— Почему? Почему вы все мне об этом не говорили?

— Ну, — она вскинула брови, — сначала не знали, как сказать, чтобы не расстроить. Тебе и без того было не сладко изображать инкубатор. А потом решили не говорить вовсе до твоего возвращения. У меня была уверенность, что Мишель признается тебе по дороге из клиники.

Я задумчиво покачала головой.

— Теперь мне ясно, почему мадам Сифиз так странно смотрела на меня. Она ждала слов благодарности… Но, Эдит, я не понимаю все равно, почему я должна была расстроиться? Сказала бы, что тебе трудно следить за таким большим хозяйством. Ну и все. Я бы поняла.

— Ага, и тут же прибежала бы домой. Я тебя знаю. А потом, с хозяйством мне было нисколько не трудно, просто они все…

— Что они все? Кто они все?

— Ладно, вспоминать не будем. — Она натянуто улыбнулась. — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Такие чудесные малышки! И ты напрасно переживаешь. Полнота тебе к лицу.

— Эдит, что у вас произошло?

— Да ну. Не хочется вспоминать.

— Говори. Я все равно не отстану.

— Понимаешь, они все как будто сговорились против меня. Как будто они — единое целое, а — лишняя, чужая.