Чтение онлайн

Так кто же он, кто? — заволновался «сукин кот» и даже вскочил с места.

Кортнев! Игорь Кортнев! — с торжеством в голосе произнесла Наташа и, раскинув руки, откинулась на спинку клеенчатого дивана, как человек, удачно завершивший тяжёлый труд.

Наталья, ты долго еще будешь любезничать со своим богатым ухажером? — вопросил худой и длинный, как фитиль, молодой человек в безразмерном свитере и перепачканных краской джинсах, неожиданно входя в курилку и сразу же подмечая голодным глазом студента окружавшее натурщицу великолепие. — Народ, между прочим, тебя ждет — краску жрет… Всем есть хочется, а работы еще много…

Мамонов,

донельзя пораженный именем, которое сорвалось с уст натурщицы, воспринял вторжение студента как досадное недоразумение. Даже не взглянув на женщину, он подошел к парню и веско сказал:

Наталья сегодня больше работать не будет. К ней приехал родственник из… — Мамонов на мгновение замялся, — из Сыктывкара, — брякнул он первое, что пришло ему в голову. Подхватив с дивана пару бутылок с коньяком, огромный набор шоколадного ассорти и несколько банок с крабами, он сгрузил все это в руки опешившего молодого человека, после чего выпроводил студента из курилки.

Что же это вы Петечку выгнали? — словно очнувшись, подала голос Наташа, поднимаясь с дивана. — Он ведь староста. Завтра нажалуется в деканате, что я не высидела положенные часы, и мне там скандал закатят да еще и из зарплаты вычтут. Я уж, пожалуй, пойду…

Мамонов закрыл дверь курилки, опёрся о нее плечом и сказал:

Вы, Наташенька, никуда не пойдете. Я разговаривать с вами еще не закончил. Что же касается скандала и вычетов — вот, возьмите. — Поскольку натурщица в этот момент уже подошла к двери и оказалась от Мамонова в непосредственной близости, тот вынул из кармана бумажник, достал оттуда триста долларов и вложил их в карман халата женщины, тем самым оплатив ей утомительное пребывание на подиуме в классе чуть ли не за полгода вперед.

Наташа снова вернулась на диванчик, налила себе виски, выпила, заела ветчиной и уже совсем другим, довольным и каким-то освобожденным голосом произнесла:

Итак, что бы вам хотелось узнать об Игоре Кортневе?

Летова вернулась домой, как всегда, поздно. Родители спали. С тех пор как Марина стала работать на Капустинскую, отца и мать она почти не видела — когда вставала, их не было дома, когда приходила — они уже спали или же спать укладывались, потому что подниматься им приходилось рано: оба все еще работали. По этой причине дома тишь да гладь — ни ссор, ни скандалов. Прежде, когда Марина училась на дневном, некоторые ее поступки, в частности поздние возвращения, вызывали подчас недовольство предков, но теперь, когда она стала зарабатывать хорошие деньги, ворчание прекратилось и в семье вроде бы установилась атмосфера взаимопонимания. Марина, однако, полагала, что это затишье временное. Работа частного агентства «БМВ» вызывала у Николая Федоровича, отца Летовой, сильные подозрения.

Когда Марина показала ему удостоверение агентства, тот покрутил его в руках так и эдак, посмотрел на свет, чуть ли не на зуб попробовал, после чего вернул «ксиву» дочери и, неопределенно хмыкнув, ушел к себе в комнату. С тех пор, правда, он дочь не задирал, вопросов не задавал, но при редких встречах все так же хмыкал и иногда тыкал ее пальцем под ребра.

Что же он, интересно, обо мне думает, задавалась вопросом девушка, разогревая ужин, который не забывала оставлять ей на плите мать. Это был родственный и в каком-то

смысле даже символический жест, знаменовавший, что все они — и Марина, и Николай Федорович, и мама — Елена Петровна — по-прежнему одна семья и не забывают друг о друге, хотя и видятся — в силу сложившихся обстоятельств — реже, чем бы им того хотелось, а разговаривать — так почти совсем не разговаривают.

Особенно же Марину забавляла мысль о том, как трактует отец положение устава агентства «БМВ», где говорилось об оказании населению услуг конфиденциального характера.

«Решит ещё небось, что я — девочка по вызову, — усмехалась она про себя, склонившись над тарелкой и вводя в организм необходимые для жизни калории. — А что? Встаю я поздно, прихожу тоже поздно, иногда под утро, к тому же — весьма часто — слегка подшофе — чем, спрашивается, мой образ жизни отличается от образа жизни проститутки?»

Ничего, говорила она себе, пусть думают, что хотят, пусть даже помучаются слегка — главное, чтобы у них не возникло мысли, что я, в сущности, сотрудник частного сыскного бюро. Вот тогда их жизнь превратилась бы в настоящий кошмар и они с той поры не имели бы ни минуты покоя.

Налив в кружку с изображением лошади — своего года по восточному календарю — растворимого кофе, Марина отправилась к себе в комнату, чтобы немного поразмышлять перед сном. Прежде чем ткнуться головой в подушку и смежить веки, Марина перебирала события предыдущего дня, задерживая внимание на тех, что казались ей хоть сколько-нибудь важными или значительными.

Разумеется, самым значительным событием этого дня явился ее поход с Игорем Кортневым в ресторан «Первая формула» и все, что этому сопутствовало. Событий было много — и даже слишком, но более всего Марине запомнился поцелуй Кортнева — грубый, даже жестокий, но оттого не менее обжигающий. Она вспомнила, как в тот момент ноги у нее сделались ватными, и покраснела. Странно было думать, что один-единственный поцелуй смог оказать на нее, взрослую, двадцатипятилетнюю девицу, такое сильное воздействие, но приходилось признавать очевидное: поцелуй Кортнева был сродни сильнейшему электрическому разряду.

Это сравнение пришло ей в голову неожиданно, хотя до сих пор Создатель Марину миловал и током ее, по счастью, ни разу не било. При всем том другого, более удачного сравнения Марина подобрать не могла — не с чем было сравнивать. Хотя Марина в пылу спора с Капустинской несколько погрешила против истины, назвав себя неприличным словом «целка», романы у нее случались, хотя и не часто, однако состояния, подобного тому, которое она испытала, оказавшись в объятиях Кортнева, ей до сих пор переживать не доводилось.

Люди еще не придумали единицу измерения силы поцелуя, сказала она себе и улыбнулась, вспомнив, как сапфирово вспыхнули при этом глаза Игоря. Но зачем все-таки он меня поцеловал? Ведь он ужасно в тот момент на меня злился. И тут ее осенило. Игорь Кортнев боялся, что она закричит, подавая сигнал своим, и не хотел прибегать к грубости — затыкать ей рот ладонью или — тем более — бить по лицу. В том, что он обладал способностью весьма основательно отдубасить человека, она убедилась позже — в ресторане. Хотя прикосновение его губ было грубым и излишне крепким, всё-таки, по его понятиям, поцелуй был куда более пристойным кляпом для женщины, нежели мужская ладонь или хороший удар в челюсть.