Чтение онлайн

Постепенно стали заболевать солдаты гарнизона и матросы верфи. Ушаков каждый день утром и вечером осматривал свою команду – четыреста с лишком человек. Однажды при вечернем осмотре он обратил внимание на мичмана Баташева. У него как-то осунулось лицо, а глаза были мутные, словно у непротрезвившегося человека.

– Что с вами, мичман? Нездоровится?

– Голова как-то болит, Федор Федорович. Днем водил команду на реку за камышом, было жарко. Пока ломали, я снял шляпу. Должно быть, нажгло голову.

«Уж

не начинается ли?» – с тревогой подумал Ушаков, а вслух сказал:

– Лягте сегодня в карантин. На всякий случай.

– Да я здоров. Это пройдет, Федор Федорович, – взмолился испугавшийся мичман.

– В карантине еще никто не лежал, чистая мазанка. Почему не переночевать там?

– Ваше высокоблагородие, я в мазанке один, – обратился уже совсем по-официальному мичман. – Кротов ведь уехал в Азов.

Ушаков вспомнил, что мазанка, где помещались двое мичманов, стояла на самом краю расположения его команды и что мичман Кротов действительно уехал.

– Ладно, оставайтесь у себя. Только уж никуда не выходите до моего разрешения.

На следующий день утром Ушаков с волнением подошел к мазанке Баташева.

– Ну, как здоровье, Баташев? – окликнул он, подходя к окну.

– Ничего, Федор Федорович. Только озноб. Должно, лихоманка проклятая. Она меня уже раз трясла!

– Полежи сегодня. Я велю, чтобы тебе принесли чаю и рому.

«Неужели чума? А может, в самом деле только лихоманка? Ежели чума, жаль: молодой, хороший паренек!»

Когда вечером Ушаков пришел наведаться к Баташеву, тот как-то возбужденно вскочил с койки и радостно крикнул:

– Федор Федорович, я себя хорошо чувствую! Я здоров!

– Здоров, так и слава богу! Завтра в строй!

Ушаков пошел ужинать. Мичман не выходил у него из головы. Очень уж он возбужден, взгляд у него дик и неподвижен.

Было настолько неприятно, что даже Любушка, которая и сегодня сумела проскользнуть через заставу, не улучшила настроения Федора Федоровича.

– Тебя не задержали караулы? – удивился он.

– Что караулы? – улыбнулась Любушка, садясь рядом с ним за стол. – Есть и похуже их!

– Кто?

– Муж. Павел. Сегодня утром вернулся из Таганрога. Не пускал из дому: чума, чума!

– Правильно делал!

– Спрашивает: куда собираешься, на ночь глядя? А я: скоро вернусь, схожу к адмиралтейской Семеновне за уксусом. Уксуса-то, говорю, у нас в доме нет, хоть ты и флотский подрядчик!

Она секунду помолчала, а потом, ласково заглядывая ему в глаза, сказала:

– Вот прибежала взглянуть: жив ли ты, здоров ли, мой соколик!

– Нам придется расстаться на время, Любушка, – нахмурился Федор Федорович.

– Почему?

– Видишь ли, не полагается, чтобы кто-либо приходил сюда…

– Так ведь я же, Феденька, ничего с собой не ношу…

Она

снова немного помолчала.

– Со мной только моя любовь к тебе, – вполголоса сказала Любушка.

Ушаков сидел, подперев голову ладонью. О чем-то думал.

– Знаешь, тебе надо уехать из Херсона.

– От тебя я никуда не поеду! – твердо ответила Любушка.

– Милая, да ведь пойми: в городе – чума! Мы люди военные, наше дело одно. А тебе что? Зачем рисковать? Сынок у тебя еще мал. Не ровен час… Нельзя же допустить, чтобы он остался сиротой.

Федор Федорович даже встал.

Любушка молча теребила пальцами концы платка.

– Хорошо. Я подумаю. Павел тоже настаивает: «Уедем от беды подальше!»

– Метакса говорит верно: незачем оставаться здесь. Нечего переть на рожон! Уезжайте!

– Но проститься я все-таки еще приду, так и знай! – сказала Любушка, нехотя подымаясь с места. – Дай-ка мне бутылку с уксусом – ведь я же пошла за ним, – улыбнулась она.

Федор Федорович достал бутылку с уксусом и пошел провожать Любушку по степи до городских улиц. А затем еще раз наведался к своему больному мичману.

Часовой, стоявший как раз возле самой мазанки Баташева, увидав подходившего капитана, покачал головой:

– Плохо, ваше высокоблагородие. Без памяти находится, – прошептал он, в страхе глядя на мазанку. – Плетет невесть что!

Ушаков прислушался. В раскрытое окно донесся бред мичмана:

– Флаг и гюйс поднять! Ха-ха-ха, навались, ребята, навались! Прямо руль!

Ушаков с ужасом подумал: «Конец: чума! Вот-то беда!»

Но, стараясь говорить спокойно, сказал, уходя, часовому:

– Ничего особенно плохого: человек только бредит. Бывает, и здоровый не то что говорит во сне, а даже зубами скрежещет!

Он пришел домой, вытерся уксусом, съел на ночь головку чесноку и лег, но уснуть долго не мог.

По степи тарахтела ямская повозка. В ней ехал из Петербурга только что произведенный в капитаны 2-го ранга Нерон Веленбаков. Последние годы он плавал на Балтийском, а теперь его назначили также в Херсон.

Уже на нескольких последних станциях перед Херсоном капитана предупреждали:

– Куда вы едете? В Херсоне – чума!

– Этак и в бой идти нельзя: ведь там убить могут! – шутил Веленбаков и неукоснительно подвигался к югу.

Только на последней станции, Богородицкой, он принял кое-какие меры предосторожности: захватил с собою для лечения три штофа водки.

– Уксусом вытираться – ерунда! Не уксус помогает, а водка! Мой дядя в Москве спасся только ею, сердешной. Пил водку и маринованными в уксусе рыжиками закусывал. Рыжиков здесь нет, так я вместо них лучком буду!