Чтение онлайн

— Я знаю сказку, — сказала девочка приторным детским голоском. — О рыбке, которую поймали в море, а потом рыбак вырвал у рыбки глазки, чтобы она не смогла уплыть, а потом разрезал ей животик, чтобы вынуть икру…

Мать отвесила девочке хороший подзатыльник.

— Это глупая история, — сказала женщина. Девочка не заплакала. Она только дотронулась до своей нежной шейки и прошептала:

— А мне ни капельки не больно.

— Послушайте, — сказала мать. — Вы славный человек. Вы слишком милый, чтобы беседовать с нами и слушать дурацкие истории такой

глупой девчонки. Мои мальчики голодают. Если вы дадите мне пятьдесят долларов, мы можем спуститься под доки, все трое. Я знаю там одно место, где нас никто не увидит. Вы можете делать все, что захотите.

— Что? — спросил я.

Мое тело поплыло как баллон, воздушный шар — или как валлон, если хотите. Я улетел отсюда; я был в Нью-Йорке, с Наной, на скамейке в парке. Солнце садилось. Деловой день закончился. Я чувствовал залах гамбургеров и бездомных людей. И свой собственный запах на гладкой коричневой руке Наны.

— Что? — повторила женщина, словно насмехаясь надо мной.

— Что вы говорите? — спросил я.

— Просто если вы хотите, — ровным голосом произнесла женщина, — если у вас есть деньги, мы могли бы спуститься под доки. Мы все, или только вы и Юля. Это стоило бы пятьдесят долларов, и мы бы не задавали никаких вопросов.

Я резко к ней повернулся. Сам того не ожидая, я почти сразу нанес удар прямо в ее ужасные золотые зубы. Она укусила меня, но крови не было. Ни один из нас не кричал. Я выдохнул слово «сука» и тут же ощутил, насколько фальшиво оно прозвучало. Я поднял вторую руку, словно был отличником, старающимся привлечь внимание учителя, и, сжав ее в кулак, обрушил на голову женщины, вложив в этот удар весь свой вес. Женщина рухнула на землю. Она просто лежала на бетоне, усеянном осколками стекла, трясясь как в лихорадке и пытаясь произнести какое-то слово — наверное, «полиция».

Как будто тут еще осталась полиция.

Мою лодыжку пронзила боль. Маленькая девочка Юля вцепилась в нее зубами и ногтями. Сначала я не стал ее стряхивать. Я стоял, ожидая, когда боль усилится и вынудит меня действовать, придав решимости. Но маленькой девочке это было не под силу, да и зубы были не такие острые, чтобы я увидел все в ином свете. Я повернулся и пошел прочь, и с каждым трудно дававшимся мне шагом ее хватка слабела. Я молча тащил ее по бетону и битому стеклу.

— Папа! — услышал я ее плач после того, как она выпустила мою лодыжку. Я не стал оглядываться.

Мне хотелось вернуться в свою постель в отеле «Хайатт». Хотелось долго нежиться в римской ванне. Хотелось подушку, не вызывающую аллергии, и исполненную заботы записку от Ларри Зартарьяна на тумбочке у кровати. Чем дальше я уходил от пирса, тем больше ненавидел эту маленькую девочку. Какая-то часть меня — несомненно, ужасная часть — хотела, чтобы я ударил ее, а не мать. Хотела, чтобы я ее убил. Бросил кирпич в эту мышиную улыбку, во все наши мышиные улыбки. «Пусть все мы умрем, — подумал я. — Пусть эта планета освободится от нас. А потом, через сто лет, пусть на ожившей земле вырастут пушистые одуванчики, маленькие хомяки и пятизвездочные

отели. Ничего хорошего не получится с этой человеческой расой. Ничего хорошего не получится с этой землей».

Я направлялся — или мне только так казалось — к Интернациональной Террасе, к «Парфюмерии 718» и к отелю «Хайатт», но эти три вещи существовали только в весьма абстрактном смысле. Я шел к идеалу отеля «Хайатт». К воспоминанию о магазине «Парфюмерия 718». К развалинам выжженной Интернациональной Террасы. На самом деле я уходил от девочки, крики которой о папе преследовали меня на дороге, обагренной людской кровью.

— Друг, — позвал меня какой-то голос. — Друг, куда ты идешь? — Рядом со мной бежал какой-то проворный старик, добродушный клоун, не поспевавший за моими широкими отчаянными шагами.

— В «Хайатт», — ответил я.

— Его больше нет, — сказал старик. — Его разбомбили свани. Скажи мне, друг, кто ты по национальности?

Я сказал. Уголком глаза я увидел, что он крестится.

— Некоторые из лучших людей в мире — евреи, — сказал он. — Моя мать будет твоей матерью, и в моем колодце всегда найдется для тебя вода.

Я продолжал быстро шагать, глядя вперед и пытаясь вновь обрести свое одиночество. Здесь все слишком много говорят. Никто не хочет оставить тебя в покое. А что, если мне не нужна мать этого человека! Что за глупость — навязывать этот ритуальный обмен матерями!

Какое-то время мы шагали, не произнося ни слова. И вдруг этот человек сделал несколько решительных шагов, которые на самом деле оказались прелюдией к остановке. Не понимая почему, исключительно из-за того, что поддался силе его внушения, я тоже замедлил шаг. И взглянул ему в лицо. Он вовсе не был старым. Похожие на молнии морщины, образовавшие на его лице странный параллелограмм, были следами от ударов большим ножом. Его нос принял на себя столько апперкотов, что стал вздернутым, как у американской дебютантки. А глаза — глаза исчезли, вместо них появились маленькие черные цилиндры, которые могли видеть только цель перед собой, в зрачках отражалась всего одна пугающая идея.

— Позвольте мне пожать вам руку, — сказал мужчина, сжимая мою безвольную руку. — Нет, не так. Как пожимают руку настоящие братья.

Я сделал все, что мог, но из меня будто выпустили воздух. Его пальцы были испещрены многочисленными татуировками, свидетельствуя о жизни, проведенной в советских тюрьмах.

— Да, я сидел в тюрьме, — сказал он, заметив мой взгляд, — но не за крану или убийство. Я честный человек. Вы мне не верите?

— Я вам верю, — прошептал я.

— Любой ваш враг в городе Свани — мой враг, — заявил мужчина. — Что я говорил вам о моей матери?

— Что она также моя мать, — запинаясь, вымолвил я. Я чувствовал сильную боль в правой руке, и мир накренился влево — видимо, в порядке компенсации. Если я должен умереть, то я хочу, чтобы возле меня была моя Руанна.

— Моя мать… нет, нашамать в больнице, — начал этот человек.

— Чего вы хотите? — пролепетал я.