Чтение онлайн

Эта свобода в тех первых увиденных мною вестернах была показана так просто, прямолинейно и ясно, что даже я её почувствовал и захотел. Даже я, ещё совсем мальчишка, переживающий в конце фильма из-за того, что герой не остался с такой красивой женщиной, каких я в жизни и на улицах моего города никогда не видел. Даже я, который готов был отдать что угодно за то, чтобы чуть-чуть больше расстегнуть рубашку у неё на груди или самую малость увеличить и без того изрядный вырез её платья, даже я, глядя на то, как наш герой уже на финальных титрах фильма и под финальную музыку медленно уезжает к багровеющему горизонту, понимал, что так лучше, чем остаться. Что простор дороже! Что этот бесцельный, лишённый

практического смысла и причины путь интереснее и важнее. Простор и возможность ехать куда угодно – это самое главное.

Вот, что я увидел и навсегда оценил в тех американских фильмах, а стало быть, и в самой Америке, в которой я, правда, никогда не был.

Как я после вестернов мог полюбить тех романтических героев, которых предлагало наше кино? А наше кино демонстрировало смелых и сильных людей. После того как нашим кинематографом был освоен образ несчастных поселенцев и каторжников, появились иные герои. Это были люди жизнерадостные и целеустремлённые. Вот только их цели были далёкими от тех, которые я мог понять как близкие мне. В этих целях не было простора.

Герои этих фильмов тоже осваивали новые территории, шли-шли, но останавливались, как только достигали своей цели. Вся их романтика была заключена в желании отыскать нефть среди северных болот, пробурить скважину и умыться нефтью из этой скважины. Эти романтики демонстрировали невероятное счастье, когда находили где-нибудь в горах, лесах или на берегу мощной реки какой-нибудь невзрачный камень или какую-то глину, содержащую алюминий, бокситы или какие-нибудь другие очень полезные, а главное – нужные стране элементы Таблицы Менделеева. Их находки и открытия приводили к тому, что на месте этой находки возникали заводы, фабрики и города, очень похожие на город моего детства.

В тех фильмах утверждалось, что заводы и фабрики прекрасны, что они олицетворяют собой развитие, прогресс и движение к счастливой жизни. А в новых городах как раз эта счастливая жизнь нарождалась и проистекала.

Но я-то, к тому времени как смог посмотреть такое кино, уже успел родиться именно в таком городе и пожить среди заводов и фабрик. В них для меня ничего прекрасного не было. Они были страшными, эти заводы, состоящие из нагромождений мрачных конструкций, закопчённых зданий и труб. Эти заводы окружены были грязными запылёнными пространствами, высокими серыми стенами и колючей проволокой. Заводы издавали гнетущий шум, пускали в небо пар и дым, а ночью подсвечивали небо каким-то адским красноватым светом. К тому же я хорошо знал жизнь, проистекающую в городах, которые были построены благодаря тому, что те самые смелые целеустремлённые люди нашли уголь, руду или глину. Эта жизнь никак не оправдывала радости их находок.

То есть человек в каске и забрызганном нефтью комбинезоне, водитель огромного грязного грузовика, запылённый и закопчённый белозубый тракторист, пашущий целину, весёлый парень, который сидит у костра с гитарой, после того как целый день прокладывал сквозь тайгу новую железнодорожную магистраль, строитель большой плотины через дикую бурную реку… Все они не могли потягаться с медленно уезжающим в сторону заката одиноким усталым всадником в шляпе.

У всех этих строителей, геологов и нефтяников было много друзей, они трудились в сплочённых коллективах, в которых, конечно же, возникали трудности, да и наши герои не раз совершали ошибки, но в конце концов чувство долга, дружба и справедливость побеждали. Этих героев любили добрые, милые, румяные девушки с сильной жизненной позицией. Но я не любил этих героев. Почему? А видимо, потому, что довольно рано понял, что живу среди результатов их труда.

А человек на лошади и в шляпе, одинокий, по сути бездельник, не имеющий никакой созидательной

цели, был интереснее и притягательнее. В нём был простор, а не изуродованные тяжёлым и самоотверженным трудом земля и жизнь.

Я знаю так много американских названий и сугубо американских слов! Я знаю много американских имён. И имён не только тех людей, которых дала Америка мировому искусству, культуре и мировой истории. И это не только имена последних нескольких президентов Соединённых Штатов, а также президентов, портреты которых мы привыкли видеть на долларовых купюрах. Я ещё откуда-то знаю имена каких-то американских министров обороны разных лет, сенаторов от каких-то штатов, каких-то крупных бизнесменов, губернаторов, я помню имена известных американских преступников и гангстеров. Я не специально их запоминал. Я просто много раз их слышал или читал, и они запомнились сами собой.

Как так получилось? Да очень просто! Америка же присутствует в моей жизни каждый день и давно. Проезжая по улицам и даже не вглядываясь в рекламные плакаты, витрины магазинов, не рассматривая афиши кинотеатров, а так, скользя по ним взглядом, я постоянно вижу Америку. Включая телевизор, радио или открывая газету, я обязательно вижу или слышу Америку. Каждый день! Где бы я ни находился! Америка всегда и везде.

Наверняка часто я даже не знаю, что то, что я держу в руках, ношу в качестве одежды или ем, – это Америка. Возможно, это совершенно привычные мне вещь, слово или даже жест. К чему-то я с рождения привык. Я привык считать что-то исконно нашим, а на самом деле это американское слово, жест, вещь, еда.

Сколько знает мой соотечественник, который ни разу не был ни в Москве, ни в Нью-Йорке, нью-йоркских и московских названий? Какие московские названия он сможет вспомнить? Ну например: Кремль, Красная площадь, площадь Пушкина, Садовое кольцо, Москва-река, Цветной бульвар (и то только потому, что на нём находится знаменитый на всю страну цирк), улица Петровка (потому что на ней в доме 38 находится Московский уголовный розыск, известный по многим кинофильмам), гостиница «Москва» (потому что это здание изображено на этикетке знаменитой водки «Столичная»), Останкино (потому что там находится главное телевидение страны). Человек, читающий литературу, вспомнит названия нескольких прудов и бульваров. Те, у кого есть в Москве родственники, могут припомнить их адрес, если отправляли или передавали что-нибудь по этому адресу. Кто-то знает названия московских аэропортов.

Не очень много. А Москва – это всё-таки столица нашей Родины и страны!

Зато многие и многие, ни разу не побывав в Нью-Йорке, как я, например, запросто вспомнят и назовут: Манхэттен, Уолл-стрит, Бродвей, Центральный парк, Тайм Сквер, Бруклин и Бруклинский мост, Брайтон Бич, Квинс, Бронкс, Гарлем, Гудзон… Мы почему-то хорошо знаем, что Манхэттен – это остров и что там есть улицы, которые просто пронумерованы, а также есть разные авеню. Эти улицы идут параллельно друг другу, а авеню перпендикулярно улицам.

Вполне понятно, почему мы это знаем. Мы видели этот город в огромном количестве фильмов, в новостных репортажах и выпусках. Мы видели фильмов про Нью-Йорк больше, чем про Москву. Но всё-таки мне кажется, что дело не только в этом.

А просто московские названия часто странны для слуха, непонятны, витиеваты и даже скользки для памяти. Эти названия выскальзывают, просачиваются куда-то, не задерживаясь. А нью-йоркские попадают и застревают в памяти, как пули.

Сравнить хотя бы названия улиц: Маросейка, Сивцев Вражек, Остоженка, Пречистенка, Большой Гнездниковский переулок, Мясницкая – и просто Бродвей. Выхино, Свиблово, Бибирево – и Бронкс. Клязьминское водохранилище – и Гудзон.