А потом будет утро...
Шрифт:
Его провожали на другую работу, как будто в другой город или на другой континент. В клубе, где они часто проводили время, где отметили половину всех праздников, случившихся за годы их дружбы, коллеги и сокурсники оккупировали несколько столов, и конечно все не уместились, поэтому распространились по целому залу, и через пару часов заведение уже полностью было в их власти. Одри хотелось плакать. Она старалась держаться, отлично понимая, какую почву для сплетен сейчас может создать своим унылым видом. Это Том уходит, а ей еще придется здесь
Поэтому, искрясь напускным весельем, она позволяла за собой ухаживать всем мужчинам подряд, даже нахальному Джону. Сегодня все было, как в ранние студенческие времена: вокруг Одри сосредоточилось главное мужское внимание, а ей становилось каждый раз не по себе, когда Том игнорировал ее, словно боялся нарушить какой-то придуманный им сценарий. Она твердо решила, что сегодня выяснит их отношения, она нацелилась на результат, и ее уже ничто не могло вывести из состояния этой холодной готовности.
Наконец Том, словно виновник грандиозной презентации, прервал раздачу интервью о жизненных планах и успехах в среднем бизнесе, подсел к Одри, положив ей руку на плечо, и тихо зашептал:
– Я устал, сестренка. Пойдем отсюда? Давай бросим их всех и убежим!
Одри молчала. Сердце давно уже кричало: «Давай! Я готова пойти с тобой хоть за край света!». А разум, как всегда, не позволял совершить ошибки. Иногда Одри даже жалела, что у нее такая крепкая выдержка. Иногда хотелось закатить простую женскую истерику, когда слезами и ложью можно добиться своего…
– Одри. Пойдем, прошу тебя. – Он приподнял ее за талию и потянул на себя.
Она повиновалась, но опять же молча. У входной двери обернулась, посмотрела на публику за столами, которая так откровенно наблюдала за ними, что даже гомон в зале стих, зло подмигнула Джону и вышла в ночной холод.
В ее последнем жесте, в том, как решительно она потянула на себя дверь, в ее походке и выражении лица хорошо читалось отчаяние и в то же время готовность ко всему.
– Слушай, с таким вот выражением лица, как сейчас у тебя, великие полководцы говорили: «Здесь быть великому сражению! Здесь лежать нашим врагам!».
– А ты это сам видел?
– Как сейчас помню. В тысяча пятьсот…
– Том. Ты что-то хотел мне сказать? Вести светскую беседу о полководцах можно и в клубе.
На ней был тонкий черный свитер с глубоким вырезом на груди. Красивый, конечно, но холодный.
– Да, – быстро заговорил Том, обнимая ее за плечи. – Тебя всю трясет. Почему ты не оделась?
– Не от холода.
– Что?
– Трясет не от холода. Давай серьезно.
Он посмотрел ей в самые глаза, долго и молча, на лице его решимость сменялась страхом…
– Одри, я позвал тебя…
Она молчала.
– Одри, я…
Снова тишина.
– Одри, я… я не могу! Ну скажи хоть что-нибудь!
– Это твой вечер.
Они вдруг потянулись друг к другу с необъяснимой нежностью, и Одри почувствовала, что Том обнимает ее, пряча лицо у нее на плече. Ей хотелось заплакать
– Одри! Мы не должны… Нам не надо… Нам… мы же друзья. – Руки Тома вдруг сильно сжали ее, пальцы больно впились в спину и задрожали. Он вздохнул, а может, всхлипнул.
– Том… – Она ласково провела ладонью по его затылку, блаженно ощущая родной ежик светлых волос. – Мне будет тебя очень не хватать.
– Да! Черт возьми! – Он отступил на шаг и вдруг заорал надорванным голосом: – Да! Мы должны забыть про эту любовь!
– Что? – Одри показалось, что она задыхается.
– Должны! Иначе… я не знаю, что будет! Я схожу с ума рядом с тобой! Понимаешь?! Веришь мне?! – Он снова взял ее за плечи и встряхнул. В глазах его стояли слезы.
– Том.
– Но невозможно, – зашептал он, уткнувшись лбом в ее лоб, – невозможно, понимаешь, все время быть сумасшедшим! Я хочу спокойствия, Одри! А когда ты смотришь на меня вот так своими черными азиатскими глазищами, ты жжешь меня. Жжешь без наркоза! Я теряю покой, во мне… черт знает, какие демоны просыпаются во мне!
Они стояли, не поднимая глаз, и тяжело дышали, словно два борца, которые устроили передышку, обнявшись перед последней схваткой, в которой один из них умрет.
Она первая посмотрела на него:
– Я тоже, Том.
– Что?
– Тоже не могу… Но в отличие от тебя, мне не к кому идти, у меня нет будущей жены, нет будущей работы. И поэтому лучше нам расстаться именно здесь и именно сейчас.
– Зачем нам расставаться?
– Не старайся быть глупее, чем ты есть на самом деле.
– Одри, но я не в силах отказаться от того, что мне предлагают.
Она подняла его лицо за подбородок и улыбнулась, заставив посмотреть себе в глаза:
– Том, если есть настоящее желание, силы обычно приходят, откуда ни возьмись. Как в сказке, Том. Мне холодно и больше нечего тебе сказать.
Она развернулась и пошла в кафе.
…На улице шел дождь со снегом, закручивался сумасшедший танец осенних демонов, на улице творилась темная мистерия, и темное отчаяние сжимало сердце Одри. Мокрая от слез и снега, в распахнутой куртке, она шла домой, больше не чувствуя холода. Она неистово кусала губы, сдавливая рыдания в горле…
А потом было утро. В дверь тетушкиного дома постучался посыльный с огромным букетом из двадцати трех лилий и короткой запиской «Прости».
5
После того, как Том отбыл из Тель-Авива в Детройт, Одри тоже овладело «чемоданное» настроение: она начала собираться домой, предвкушая встречу с родным городом, друзьями и тетушкой, по которой сильно соскучилась. Тот самый маленький альбом с фотографиями, украденный арабским мальчишкой и ставший причиной встречи с Томом, лежал теперь у нее на рабочем столе, и она каждый день его перелистывала.