Чтение онлайн

салатнице.

Массажист приходит около восьми часов. На вид ему лет двадцать, он мал

ростом, коренастый, с длинными

светлыми волосами и мощными бицепсами, выступающими под синей футболкой. На нем

джинсы и эспадрильи, а в

дорожной сумке с надписью Исландские авиалинии он принес полотенце и масло для

массажа. Я снимаю рубашку и ложусь

ничком на кровать.

– Я хочу посмотреть, - объявляет он Джимми, который продолжает

молчать, -

я хотел бы научиться массировать,

чтобы делать это, когда вы заняты.

– Я всегда свободен, - буркает Джимми, разминая мне плечи. Его руки,

смазанные маслом, гораздо больше, чем

можно предположить, увидев его рост, - они огромные и горячие. Руки у меня

расслабляются, и я с усилием закрываю рот.

Его ладони медленно массируют мне спину, глубоко вдавливая кожу. Он снова

массирует плечи, потом талию. Когда он

спускается ниже, мне хочется стонать.

– Дайте я попробую, - говорит он Джимми.

Большие руки оставляют меня. Веки мои тяжелеют, как будто я пытаюсь

открыть их под водой. Его руки по

сравнению с руками массажиста прохладные, их прикосновение легче. Массажист

поправляет - его, не говоря ни слова,

показывает, как надо, и снова я чувствую на себе прохладные руки, но теперь их

нажим стал четче. Ладони разминают мне

бедра, не трогая ягодиц, прикрытых полотенцем. Потом щиколотки. потом ступни.

Ученик и учитель завладевают каждый

одной ногой и осторожно массируют их.

Потом меня переворачивают. Я уже не сдерживаюсь и вздыхаю под нажимом

медвежьих лап, которые вдавливают

меня в постель. Он повторяет каждое движение массажиста, но гораздо более умело,

чем вначале. Мускулы мои

расслабляются и как бы раскисают. Кто-то покрывает меня простыней и гасит свет.

Я слышу легкий шорох - кто-то просовывает руку в пластиковую ручку.

Хлопает дверь холодильника. Они

открывают две банки пива. Несколько секунд они переговариваются шепотом, от чего

мне еще больше хочется спать.

– Двадцать пять долларов сверху.

Лампа у изголовья снова зажигается. Мне говорят, чтоб я легла посередине

кровати лицом вниз. Я слышу, как

открывают дверь ванной, потом до меня доносится звук, который производит

накрахмаленная простыня, через секунду на

меня набрасывается свежее полотенце. Кто-то расстегивает ремень.

Кожа на моей спине четко разделена на части. Те части, что

размассированы, расслаблены, лежат мягко под

простыней. Та кожа, что неприкрыта, напряжена.

–

В чем дело, Джимми?

Я слышу, как парень бурчит:

– Вы не за того меня приняли.
– Джимми прочищает горло.

– Вы не поняли, старина.
– Голос у него мягкий и любезный.

– Я же сказал вам, что вы не сделаете ей ничего плохого. Я обещаю. Ведь

она не сопротивляется, нет? Соседей на

помощь не зовет? Это ее возбуждает, вот и все.

– Ну и бейте ее сами!

– Тридцать долларов!

Матрас проваливается под тяжестью человека, который садится на кровать

справа от меня. Меня слабо стегают, и я

прячу голову под руку.

– Таким темпом вы провозитесь до завтра...

Голос звучит рядом с моей головой. Я чувствую запах пива и пота. Матрас

шевелится еще раз, сидевший справа

человек поднимается. Кто-то берет меня за волосы и передвигает мою голову. Я

открываю глаза.

– Тридцать пять долларов.

Удары становятся сильнее. Наши лица почти соприкасаются. В его глазах

почти не видно белков, зрачки

расширились. Я уже не могу ни стонать, ни сопротивляться.

– Сорок долларов, - негромко говорит он. На лбу у него блестит пот.

Тот, кто надо мной, придавливает мою спину коленом, и от следующего удара

я ору во все горло. Я молча борюсь,

стараясь снять его руку с моей головы, отодвинуть свое лицо от него, дрыгая

ногами. Он хватает меня за запястья и грубо

сжимает их, снова хватает меня за волосы и оттягивает мне голову назад.

– Давай, мальчик, давай. Пятьдесят долларов, - свистящим шепотом выдыхает

он, прижимаясь своими губами к

моим. Следующий удар заставляет меня кричать внутри его рта, а следующий за ним

так силен, что я корчусь и вою.

– Все хорошо, Джимми, - говорит он так как сказал бы официанту, который

подал ему слишком большую порцию

жареного картофеля, или ребенку, который топает ногами, капризничая после

утомительного дня.

* * *

Все это время моя ежедневная жизнь днем оставалась такой же, как всегда:

я была независима, сама оплачивала

свои расходы (завтраки, плата за пустую квартиру, квитанции за газ и

электричество, дошедшие до минимума), сама

принимала решения, сама делала выбор. Но ночью я становилась полностью

зависимой, полностью на чужом иждивении.

От меня не ждали никаких решений. Я ни за что не несла ответственности, мне не

приходилось выбирать.