Чтение онлайн

украшенный солнцем и словом

напиток, что сблизит двоих.

А город пусть холод гоняет

по всем парикам, меж аллей.

Пусть губы к устам прислоняет

рассветность, кофеющий шлейф.

И вкусную крепость приму я,

какую сызволишь налить,

какую на кухне, дымуя,

мечтаю

однажды испить…

Просвириной Маше

В поисках лучшей жизни

Сменив меня на корм других,

ругая образ жизни, слова,

мчишь без прощаний в пик пурги,

посъев икру с моих уловов,

к богатым, вдовым, молодым,

в златых и новых опереньях,

оставив грусть, заботы, дым,

в эротно-алчных намереньях.

Ведь даль всегда светлей, милей,

и неизвестьем манит глупых.

Но век под шубой, что белей,

всегда волки, а сзади – трупы.

…И вот, милясь игрой, двошишь,

чуть без приветствий, с битым боком,

так беспардонно ты бежишь

на водопой к моим истокам.

Рисунки

Пустоты и эхо, пещеры,

глубинные лазы во тьме,

зарубки побед и химеры,

след дней обитанья на дне,

подтёки, эскиз поединков

на бранных, любовных фронтах,

портреты, порою с затиркой,

а фоном – виденья во снах,

осколки (заходишь, и больно),

хибары, модерн и ампир,

слои, полутени, хор, соло, -

сюжетов сожительный пир.

Живёт это, тлея, то рдеясь.

А память то строить, крушить,

и радовать будет, надеясь.

Наскальная роспись души.

Живец

Ещё дышу я хрипло,

гляжу в муть, как могу,

но вижу, дело гибло -

отправлюсь в рот врагу.

И нету смысла биться, -

широк соперник, крут;

на рок подобный злиться.

Я мал, а значит – тут.

И тот, кто слаб, не юрок,

сидит

так на крючке;

кто сильный, толстошкурый -

на блюде, до – в сачке.

А вдруг не зло та глыба,

а так пришла любовь?

Поверишь большей рыбе -

познаешь стыд и боль.

Заложник ладной снасти

средь вод и моря струй.

Зубной проглочен пастью.

С начал был поцелуй.

Папаша

Тиран, смеёшься ныне,

что грех любить, творить,

не так коплю алтыны,

не с тем иду я пить,

не с той семьи желаю,

и вкривь тружусь, иду,

и что мой лик пылает,

не так беру, кладу,

не знаю всех ремёсел,

что я – червь, сумма бед,

нахлебник и несносен,

что воздух – мой обед.

Седлаешь думы, плечи.

Вверх ядом брызжешь, вниз.

Без ласки лают речи.

Слюной не подавись!

А мир – глупцы и слуги?

Давай ворчи и ври!

Ты, может, царь округи,

но не меня внутри!

Внешне сильный

Корчует ветер волос пышный,

хромит походку слякоть, дни,

и остужает воздух дышло,

а холодь горбит, множит пни.

С самим собой его ругает,

скандалит и пылинки сор.

Всеодиночьем быт пугает.

Вколов под кожу грусть и мор,

мороз Титана вяжет, клонит,

желая в камень превратить.

Метель, стегая, в бурю гонит,

стараясь вдохи прекратить.

Цепляя шарф, всё туже тянет,

свистит, чтоб стоны заглушить

того, кто сник и сердцем вянет

без полюбившейся души.

Раскоронован и простужен

сердечный раненый Ахилл,

лишён умений, силы дюжей.

Он без тепла её дик, хил…

<