...и Северным океаном
Шрифт:
— Зачем собаки тем, кто останется? Ребята не так слабосильны и, если что, сами впрягутся в санки. Но почему ты говоришь: «имею ли я право»? Оставайся-ка, а я пойду.
Нансен знал, что Свердруп так скажет, иначе он не был бы Свердрупом.
— Ты справился бы с походом к полюсу не хуже меня, я это знаю, но ты — капитан, твое дело вывести корабль, — возразил Нансен. — Если бы я не знал, что «Фрам» в твоих руках все равно что в моих, я бы сразу выбросил из головы всю затею.
Но кто же будет вторым в полюсной партии?
Нансен назвал Яльмара Йохансена (по-норвежски
Дня три спустя состоялся долгий разговор с Йохансеном. Говорил один Нансен, говорил подробно, как будто хотел еще раз проверить ход своих мыслей. Он не торопил с ответом: пусть Йохансен хорошо поразмыслит. Но тот сказал, что уже все решил.
— Подумали ли вы, что, быть может, ни один из нас никогда не увидит больше людей?
— Да, — спокойно ответил Йохансен, — я об этом подумал. Такой смертью умереть не стыдно!
Затем Нансен собрал команду и рассказал о походе. Он убедил людей, что привести «Фрам» невредимым в Норвегию не менее почетно, чем идти к полюсу.
А вскоре «Фрам» выдержал еще одну решающую проверку.
Однажды ночью началось такое сжатие, какого корабль еще никогда не испытывал. К утру оно особенно усилилось, и тогда шагах в тридцати от судна вспучилась громадная ледяная гряда. Она надвигалась на корабль. Что, если ледяной вал нависнет над «Фрамом» и обрушится на него сверху? Не помогут ни форма корабля, ни крепость его бортов…
И едва ли не впервые на лица людей легла тень тревоги.
Команда соорудила у дальнего тороса временный склад продовольствия, приволокла туда же цистерны с керосином.
На следующий день гряда медленно поднималась все выше и грознее, в то же время продвигаясь к левому борту корабля. Осталось десять метров, потом семь, а к часу ночи — не более пяти…
Последняя атака началась вечером следующего дня. Загрохотало пуще прежнего. Завыли собаки. Вал дрогнул. Шурша, шлепались глыбы снега, ледяные обломки. Тент прогнулся под их тяжестью.
Это были самые опасные, критические минуты. Вскоре ледяные громады выдохлись, и сжатие прекратилось.
Если бы «Фрам» мог слышать все похвалы, которые ему теперь воздавались, он, наверное, высоко поднял бы свой нос. Кто мог выдержать удары такого ледяного тарана? Только «Фрам»! Постонал, покряхтел, накренился на один бок — и вот его снова выжимает наверх, целехонького, невредимого.
А когда после работы люди собрались в кают-компании, были объявлены координаты — 102°51' восточной долготы и 83°34' северной широты. Еще ни один человек не забирался так далеко на север с кораблем или без корабля.
Так за дело же!
Дни полетели в работе. Доделывались каяки, сани. Нансен снимал копии с дневников и судового журнала. На ночь перечитывал описания санных экспедиций Пайера на Земле Франца-Иосифа. Старался запомнить отдельные места — те страницы, где перечислялись приметы мысов и заливов: ведь библиотеку с собой в поход не потащишь.
Выход
Но когда упряжки уже тронулись, у перегруженных нарт сломались перекладины. Вернулись, разложили кладь на шесть нарт.
Два дня спустя вторично громыхнул прощальный салют. Однако с шестью нартами возни было больше, чем с четырьмя.
Прошло пять дней. Нансен вывел в дневнике: «Среда, 6 марта. Опять мы на «Фраме».
Да, они снова вернулись. Нансен ничего не делал кое-как. В третий раз они пошли 14 марта. Теперь груз был размещен всего на трех отличных, укрепленных железными скрепами, нартах. На корабле спорили, что полюсная партия вернется еще раз.
Но она не вернулась.
Два человека, двадцать восемь собак, три четверти тонны груза, 40 градусов мороза, многие сотни километров ледяной пустыни, за всю миллионнолетнюю историю Земли ни разу не слышавшей человеческого голоса, — таким было исходное положение в начавшейся борьбе.
Больше всего беспокоили Нансена торосы. Те ровные ледяные поля, которые возбуждали самые радужные надежды при санных прогулках возле «Фрама», быстро кончились. Пошла непрерывная возня с подниманием и подтаскиванием тяжелых нарт. И чем дальше, тем все хуже и хуже: трещины, полыньи, торос на торосе.
— Ничего, все на свете проходит, как сказала лисица, когда с нее сдирали шкуру, — повторял Нансен спутнику любимую поговорку капитана «Викинга».
На ночь они забирались в общий спальный мешок, затягивали его отверстие и постепенно оттаивали, лязгая зубами и дрожа так, что сотрясалась палатка. Едва одежда начинала подсыхать, они совали за пазуху мокрые рукавицы, носки и стельки из меховых сапог. Высушить все это по-настоящему не удавалось никогда.
Труд того, кто идет с собаками по арктическому льду, тяжек и изнурителен.
Постромки собачьих упряжек рвутся, скручиваются, перепутываются. Распутать и снова связать их можно только голыми руками. В первый же день пути на израненных и обмороженных пальцах не остается целой кожи.
Все распутано, развязано — но тут нарта зацепилась за выступ льдины. Нарта приподнята, собаки рванули. Но что за след тянется по льду? Распоролся мешок с сухарями. Держа иголку в тех же многострадальных пальцах, ездок зашивает дыру, трогает дальше, и… вожак упряжки проваливается в трещину. От всего этого можно завыть!
И так день за днем. Разница в том, что 17 марта было 42,8 градуса мороза, а 22-го — 42,7; в том, что 23 марта была убита и скормлена остальным первая собака, а
3 апреля — вторая; в том, что 2 апреля снялись с ночлега около трех часов дня, а 4 апреля тронулись в путь в три часа утра.
Оба так уставали, что сон одолевал их на ходу, валил во время еды; не раз и не два Йохансен засыпал, неся ложку ко рту, и проливал суп на колени. У него было железное здоровье, тренированное тело и крепкие нервы. После двух недель мук во льдах он жаловался только на хрипоту. Нельзя же безнаказанно целыми днями кричать на собак, когда от мороза смерзаются губы.