Звезда для гитариста

– Волк! Волк! – вопит Шмель, как ненормальный. Он точно колобок, бежит через толпу и расталкивает танцующих пухлыми локтями.

Подкатывает ко мне и хватает за грудки. Отрывает от пола пятки, чтобы прокричать в лицо:

– Какого черта! Ты с ума сошел! Это был восьмой вокалист. Восьмой, твою мать! Что ты делаешь? Так мы никогда не сыграем «Пропасть». Ты как со своей Иркой расстался, так совсем с катушек слетел.

У него еще что-то дрожит, недосказанное на губах,

и я, грубо стряхнув с груди руки друга, отворачиваюсь за выпивкой к бармену:

– Ну, давай, Шмель. Договаривай.

– Со своей сучкой…

– Осторожно, Лохматый, слова фильтруй.

Но я с ним согласен.

Шмель дуется и перехватывает мой стакан.

– Руки убери, – говорю спокойно. – Этот блеющий козел под номером «8» петь в моей группе не будет. Ясно выражаюсь?

– Ну, все-все, – друг примирительно поднимает толстые ладони, – ты лидер, тебе решать.

Я оценивающе смотрю на напарника, а он тушуется, потому что знает, о чем я думаю. Сокрушенно мотает головой, отчего реденький хвостик цвета горелой древесины хлопает его по плечам.

Выгнал бы любителя сладенького, но он барабанщик от Бога, благо его свисающее пузико за томами и установкой не видно.

– Ладно, стучи. Пока. Пока я добрый.

– Ты не добрый, – ворчит толстячок и пытается залезть на высокий барный стул. Кряхтит, как старик, а затем, отдышавшись, когда все-таки удается запихнуть задницу на сидение, заканчивает мысль: – Ты злой и страшный серый Волк.

– Я в поросятах знаю толк, – растягиваю искусственную улыбку, потому что не до смеха, и опрокидываю в себя стопку горячего напитка.

Щепотка соли не спасает от горечи, откашливаюсь в кулак и сжимаю до боли переносицу. Башка чугунная от бесконечной гонки и попыток что-то создать, найти, понять. Надоело доказывать всему миру, что не верблюд. Шесть месяцев, как обдолбанный придурок, со звоном в штанах, потому что после сучки-Ирки ни на кого не встает, а дрочить как-то не комильфо. И музыка последнее время не приносит удовольствия. Все. Полная. Хрень.

– Вульф, ну, подумай, – снова заводит жалостливую балладу заноза-Шмель, – кого мы теперь найдем? К нам вокалисты приходить боятся. Ты просто уничтожаешь группу, Блэк! Сам петь будешь?

– Тебя мой голос не устраивает? – я прищуриваюсь. Шмель ожидаемо ежится: он не понаслышке знает мою тяжелую руку, а подраться я любитель: так с ним и познакомились пару лет назад.

– Пф… Ты ведь сам говорил, что не вокалист, а гЫтарЫст, – довольно улыбается и, облизнув пальцы, заказывает еще пива. – И какие идеи? Будем дальше шпилить в холостую?

Да, знает Лохматое Пузо куда кольнуть. Поиски фронтмена, и правда, затянулись, материал накопился, а выступать не с кем.

– Сегодня концерт у брата в Академии, там еще поищу, – переворачиваю стопку на стол. На сегодня хватит, выпивка мне точно не поможет.

Шмель корчит страдальческую рожу и выдает:

– Я

буду дико ржать, если ты приведешь в нашу рок-группу правильную девицу с классической постановкой, – он выравнивается, подпирает барную стойку округлым хранителем бутерброда и пива, складывает перед грудью ладони, как делают оперные певцы, и вытягивает губы буквой «О», собираясь завыть. Только в исполнении толстяка оперетта получается комедией, отчего я заливаюсь раскатистым смехом. Вот что Шмель умеет круче, чем играть на барабанах, так это позёрничать, за это его и люблю.

– Все будет гуд, вот увидишь! – вытираю выступившие в уголках глаз слезы. Вот же пушистый жопастый чудик: гляди, снова надулся, как сыч.

– Ты мне это еще на второй замене говорил, – бурчит обиженно и еще сильней выпячивает крупные губы, отчего напоминает резиновую уточку моего племянника.

– Ну, все это не то, понимаешь? – как ему объяснить, что это на уровне чувств? – Аж тошно от их блеяния. Не тот звук, не тот накал, все не то.

– Ты слишком придираешься, Вульф. Дал бы шанс хоть кому-то.

– Шмель, – полоснув взглядом «не влезай – убьет» по его пухлому лицу, я весело проговариваю: – Вот чувствую, что «девятка» будет счастливой.

Друг загребает со стойки второй бокал пива, заглатывает его почти с одного раза (как в нем столько еды и жидкости вмещается?) и, фыркнув, тычет в меня пальцем-сосиской.

– Ловлю на слове!

– А то что? – хохотнув, поправляю лямку рюкзака. На смартфоне половина восьмого – успею – и, крепко пожав руку Лохматому, добавляю: – Завтра без опозданий. И передай малышу Арри, чтобы был обязательно: новую тему разберем.

– Да теперь некому петь! – возмущается барабанщик.

– Цыц! – тычу средний палец толстяку. – Надоел со своим нытьем! Я укатил. Пока-пока! – ныряю в волнующуюся толпу.

Праздник у молодежи – начало учебного года – можно и напиться, а у меня другие планы. Я буду искать своего вокалиста дальше, это уже дело принципа.

– Иди-иди, – пьяно орет мне в спину Шмель. – Как девка – переборчивый.

Отмахиваюсь, не оборачиваясь.

Пусть бесится, лишь бы играл исправно, а с остальным я и сам разберусь.

На выходе из клуба толкучка и крики: обычное дело, здесь много охочих почесать рожи кулаками. Я не влажу в разборки, пробираюсь ближе к стене и уворачиваюсь от чьей-то массивной спины. Справа кто-то толкает в плечо, вылетаю на улицу, как ракета, которую запустили в космос.

Не терплю, когда меня трогают, потому собираюсь дать с носака наглецу, но жесткое прикосновение к локтю, будто клешня прицепилась, заставляет замереть и уставиться в обладателя мерзкой ручищи.

– Что за…?! – вылетает изо рта быстрее, чем я успеваю сообразить, что передо мной стоит маленькая старушка. Кудрявая, глаза светятся в вечерних фонарях, а на губах растянута слащавая улыбка.